Горькие силлогизмы полностью

Но разве философия несет ответственность за пришествие этого бога, возразят нам. Ведь она отнюдь не выступала в его защиту. Это верно, однако она должна была догадаться, что нельзя безнаказанно вредить богам, потому что им на смену придут другие, а она в результате ничего не выиграет.

Фанатизм гибелен для беседы. С кандидатом в мученики не поболтаешь. Что можно сказать человеку, который не желает вникать в ваши доводы, а если вы отказываетесь признать его, предпочитает погибнуть, но не уступить? Да здравствуют дилетанты и софисты – они, по крайней мере, принимают во внимание все аргументы…

Говорить человеку все, что ты думаешь о нем и о его поступках, – значит брать на себя слишком много. Откровенность несовместима с чувством такта; мало того, она несовместима и с требованиями этики.

Охотнее всего подвергают сомнению наши заслуги люди, близкие нам. Это универсальное правило, и даже Будда не стал из него исключением. Больше всего нападок он выдержал со стороны одного из своих родственников. Мара, то есть дьявол, шел вторым.

Для человека, постоянно пребывающего в состоянии тревоги, нет разницы между успехом и поражением. И на то и на другое он реагирует совершенно одинаково. И то и другое в равной мере выводит его из себя.

Когда я уж слишком начинаю корить себя за то, что не работаю, я говорю себе: ведь я уже мог бы умереть и тогда работал бы еще меньше…

Лучше – в помойную яму, чем на пьедестал.

Преимущества состояния вечной виртуальности представляются мне настолько значительными, что, просто перечисляя их себе, я не устаю поражаться, что переход к бытию все-таки совершился.

Существование = Мучение. Справедливость этого уравнения кажется мне очевидной. Но один из моих друзей так не считает. Как мне его переубедить? Ведь я не могу предоставить ему свои ощущения, а только они одни способны склонить его на мою сторону и дать ему недостающую долю неблагополучия, которое он так давно и так настойчиво ищет.

Почему мы видим вещи в черном цвете? Потому что оцениваем их в темноте, потому что наши мысли, как правило, суть плод ночной бессонницы, потому что они рождены во мраке. Они не могут приспособиться к жизни по той простой причине, что задумывались отнюдь не в виду жизни. Идея об их возможных последствиях даже не затрагивает наш ум. Мы далеки от всяких человеческих расчетов, чужды всякой идее спасения или гибели, бытия или небытия, мы погружены в совершенно особый вид молчания, который является высшим проявлением пустоты.

Я до сих пор так и не переварил оскорбление, нанесенное мне рождением.

Тратить себя в разговорах, как эпилептик тратит себя в припадках.

Нет лучше средства побороть смятение или стойкую тревогу, чем представить себе свои похороны. Весьма эффективный способ и доступный каждому. Но чтобы не пришлось слишком часто прибегать к нему в течение дня, желательно испытать его благотворное воздействие с утра, едва встанешь с постели. Можно также пользоваться им в исключительных ситуациях, как делал папа Иннокентий IX, который заказал для себя картину, изображавшую его на смертном одре, и каждый раз, когда ему требовалось принять важное решение, бросал на нее взгляд.

Нет ни одного нигилиста, которого не снедала бы жажда какого-нибудь катастрофического «да».

Человек, я в этом уверен, никогда не достигнет тех глубин, которые познал за века единоличного разговора со своим Богом.

Нет ни одного мгновения, в которое я не чувствовал бы себя вне вселенной!

Стоило мне пожалеть себя и свою бедность, я тут же замечал: о своих невзгодах я рассуждаю в точности теми же словами, которыми пользуются для определения главной особенности «высшего существа».

Аристотель, Фома Аквинский и Гегель – вот три поработителя духа. Худшей формой деспотизма является система – философская или любая другая.

Бог есть то, что опровергает очевидную истину: ничто на свете не стоит того, чтобы о нем думать.

Когда я был молод, я не знал большего удовольствия, чем удовольствие заводить врагов. Теперь, стоит мне обзавестись врагом, я первым делом спешу с ним примириться – лишь бы не думать о нем. Иметь врагов – значит нести огромную ответственность. Мне хватает своего собственного бремени, чтобы я тащил еще и чужое.

Радость – это неиссякаемый свет, пожирающий сам себя. Это новорожденное солнце.

Необычность не может служить критерием. В Паганини больше поразительного и непредсказуемого, чем в Бахе.

Следовало бы каждый день повторять себе: «Я – один из миллиардов тех, кто таскается по поверхности земного шара. Один из, и ничего больше». Эта банальная мысль помогает оправдать любое поведение и любой поступок: разврат, целомудрие, самоубийство, трудолюбие, преступление, леность или мятежность.

…Из чего вытекает, что каждый имеет право делать то, что он делает.