Горькие травы полностью

— Чёрт, я опять слишком много болтаю, — хмурится он. — Меня такими темпами скоро уволят. Да я сам себя скоро уволю!

Зачем-то киваю, а моя странная память услужливо предлагает характеристику Даниила Покровского, некогда озвученную самим Петром: феноменальное трепло, даже утюг можно не доставать. Не знаю, сильно ли это мешает его работе на поприще Фемиды, но вот мои нервишки потрепать своими суровыми мужскими сплетнями ему удалось… именно так, феноменально.

— Вот, — достаю из сумки папку с документами и протягиваю её Дане.

— Спасибо, что привезла. И это… Мы с Петрухой обычно не обсуждаем женщин, — словно оправдывается он и поднимает вверх руку с кольцом. — Я очень серьёзно женат, а он… Ну, в общем… Просто как-то летом мы закрыли сложное дело и решили это отметить. У нас тут, в офисе, всегда много хорошего алкоголя, клиенты благодарят, старинный русский обычай. А когда под закусь пошёл ананас, тоже подарочный, Петросяна вдруг прорвало — понятия не имею почему. Завёл песню про одну девч… Про тебя, в общем. Всё порывался к тебе поехать.

— В смысле? — Широко распахиваю глаза и смотрю на Даню, нет — сквозь Даню. — Он хотел ко мне приехать? Летом?

— Ну да. В… эээ… июле. Только я его отговорил. Был вынужден сказать, что у тебя есть поклонник на серебристом «ниссане». Извиняй, мужская солидарность.

Июль. Тук-тук.

Кирилл. Тук.

«Принц на серебристом коне».

«Она другому отдана и будет век ему верна».

«Ась, я хочу объяснить…»

Нет, нет, нет!

Но я… я никогда не была отдана другому, я лишь неудачно пыталась заменить несказочным принцем того, кто хотел ко мне приехать, даже когда я необратимо занесла его номер в чёрный список!

— Но если ты сейчас здесь, это значит, что Петруха всё-таки до тебя доехал? — осторожно спрашивает Даня.

Я не знаю.

Лишь чувствую, как мои казавшиеся надёжными ворота покрываются трещинами.

В дверь стучат. Тихо и деликатно, но для меня этого достаточно, чтобы встрепенуться, поджать под себя ноги и в ужасе уставиться на покрытое скукожившимся дерматином полотно.

— Ась, это я, — слышу приглушённый Сонькин голос, со стоном выдыхаю, поднимаюсь и кручу замок.

Лампочка на лестничной клетке, слишком яркая для привыкших к темноте глаз, заставляет болезненно зажмуриться, но Сонька тут же, переложив горшок с фикусом в одну руку, прижимает меня к себе.

— Привет, — шепчет в ухо. — Мы привезли вещи.

Матвей протискивается мимо нас в квартиру, ставит две челночные клетчатые сумки в конец коридора и, утешительно ущипнув меня за щёку, снова выходит на лестницу.

— Я подожду в машине.

Щёлкаю замком и несколько раз дёргаю за ручку, чтобы удостовериться, что дверь заперта, а я в безопасности, и только потом опять сажусь на бесформенный ком из собственной куртки на полу.

— Как всё прошло? — спрашиваю, доставая из пачки очередную сигарету.

Неделю назад, когда я некрасиво отправила Никиту в пешее эротическое на глазах у его друзей, я не думала о последствиях. Тогда мне хотелось просто уйти и разорвать этот порочный круг токсичных отношений, отмыться от впитавшегося в кожу разочарования, сцедить бегущее по венам чувство вины. Однако Никита не спешил одарить мой кунштюк аплодисментами, зато той же ночью оказался под дверью Сонькиной квартиры, пьяный и злой. Рвал кнопку звонка и требовал выдать ему меня до тех пор, пока Сонька не заорала, что лучше бы ему убраться прямо сейчас, потому что она уже вызвала ментов.

А следующие дни превратились в ад.