— Мы оба чувствовали, что так, как раньше, уже не будет, — вздыхает Варя. — Что-то изменилось. Мы играли в отношения, пытались вести совместный быт, Петя даже свозил меня в Париж летом в качестве компенсации за несложившуюся карьеру. Только стало ещё хуже: я расстроилась из-за упущенной возможности, мама расстроилась, что Петя не сделал мне предложение на Эйфелевой башне, как она мечтала, а Петя расстроился… Не знаю. Потому что я со своей токсичной семейкой затягивала его туда, где он не хотел быть, наверное. А потом, в начале ноября, он просто пришёл и сказал, что всё. Что он больше так не может, что все эти месяцы мы отыгрывали какой-то дурацкий спектакль и только делали хуже друг другу. Я знала, что так будет. Будто бы ждала. Впрочем, это не уберегло меня от того, чтобы долго и унизительно упрашивать его остаться со мной. Думала, что раз это сработало в январе, то вдруг сработает снова. Но нет, Петя принял окончательное решение, и мне пришлось собрать вещи и переехать к тёте Лиде. И… это было ужасно. Она рассказывала мне, что я глупая пигалица, упустившая мужика. По вечерам мне звонила мама и рассказывала то же самое. Это продолжалось полтора месяца, пока у меня не случилась истерика. Я вела себя отвратительно, кричала, кидалась вещами, а потом сбежала. Снова к Пете. Понимала, что это неправильно, но мне не к кому было идти. Он разрешил остаться у него на пару дней, пока я подыщу себе новое жильё, но потом… потом мне нужно собраться с силами и противостоять своей матери. Потому что если я этого не сделаю, я навсегда останусь… — Варя оглядывает нас и нерешительно заканчивает: — эльфом?
— Эльфы смелые и воинственные, между прочим, — важно вскидывает пальчик Сонька и пускается в пространные объяснения устройства эльфийского мироздания с отсылками к литературным шедеврам и психологии взаимоотношения отцов и детей.
Но я не слышу её. Я проклинаю Фрэнсиса Скотта Фицджеральда с его столь точными цитатами и наблюдаю, как вся моя жизнь снова песком ускользает сквозь пальцы, и я не знаю, с какой стороны мне теперь на неё смотреть.
Пётр звонил мне в январе, как я его и просила, но я не ответила.
Пётр хотел приехать ко мне летом, но у меня был Кирилл.
Пётр расстался с Варей, едва мы снова случайно встретились.
Он не жил с ней, пока флиртовал со мной. Но отдалился, когда я попросила его об этом. Приблизился снова, когда я этого захотела. Предложил быть вместе, когда я сжала его руку. А я… А я…
Хватаюсь за бутылку и размашистым движением плескаю текилу в свою стопку — неаккуратно, через край.
Получается, все те долгие недели, пока я отвергала его, пока лепила на себя болезненный ярлык «любовница», пока играла в приятельство…
Получается, все те долгие недели он был свободным, не нарушал никакие правила, не пытался соблазнить меня за Вариной спиной.
Получается…
Получается…
— Ну всё, я пьяненькая, — уведомляет Сонька. — Давайте вызывать стриптизёров.
Хлопаю себя по карманам в поисках телефона и замечаю, что Варя испуганно, ошеломлённо и, может быть, капельку заинтригованно таращит на меня глаза.
— Ты… ты сейчас правда позвонишь стрип… стрип?.. — запинается она, и я понимаю, что не только Сонька у нас тут пьяненькая.
— Лишь одному, Сонькиному личному, — поясняю я и говорю уже в трубку, когда на том конце отвечают: — Товар готов к отгрузке. Высылайте курьера.
— Понял, — откликается Матвей. — Буду через пятнадцать минут.
Варя озадаченно хмурит лоб, пытаясь разобраться в череде секретных шифров, и я заверяю, что в её жизни ещё будет десяток стриптизёров со стиральными досками на месте живота, но сейчас нам нужно выпроводить пьянчужку домой и лечь спать, потому что завтра утром поезд в Воронеж.
Следующие пятнадцать минут мы втроём топчемся в прихожей. Сонька рассказывает, что когда Ленка, её коллега, выходила замуж, они позвали всамделишного стриптизёра на девичник, но что-то пошло не так, и два часа они пили с ним «Маргариту» и рубились в «Монополию». Варя зовёт в гости в Воронеж, лучше летом, и обещает нереальной красоты скверы в центре, меловые карьеры за городом и старейшую в России коллекцию египетских древностей в музее Крамского. Заканчиваем сборы бурными ономастическими дебатами, почему Людвига ван Бетховена называют Бетховеном, Винсента Ван Гога — Ван Гогом, а Рембрандта ван Рейна — просто Рембрандтом, очень по-панибратски, будто это сантехник Вася из соседнего подъезда, а не великий голландский художник.
Накидываю пуховик, чтобы проводить Соньку до машины и заодно вдохнуть морозного воздуха, освежить гудящую от откровений голову. В лифте моя захмелевшая подруженька упирается затылком в доску с рекламными объявлениями, закрывает глаза и устало спрашивает, как так вышло, что я самая трезвая из нас троих, пили же одинаково. Отшучиваюсь, что опьянение зависит от веса, а я не просто так задницу отращивала, и Сонька тут же, не открывая глаз, тянет свои ручонки к моей филейной части, чтобы хорошенько ощупать все мои преимущества.
