— Мама одобрила Петину кандидатуру, даже пришла в восторг, потому что он устраивал её по всем пунктам. Мы довольно быстро съехались, мне было хорошо с ним, легко, интересно, комфортно. Только он… Он так и остался для меня спасителем, верным другом, надёжным плечом. Но не… Знаешь, почему многим мужчинам нравятся француженки? В чём секрет того самого шика? В небрежности. В нестандартности. А я не такая. Я не француженка. Я могу вежливо улыбаться, могу поддержать беседу на тысячу тем, могу идеально отгладить рубашку и приготовить сложный вкусный ужин. Но во мне нет… не знаю, харизмы? Огня? Того, что есть в тебе. Поэтому я не удивилась, когда у Пети появилась ты.
Отрываюсь от ногтей и встречаюсь взглядом с Варей.
— Я статуя. Неплохо вылепленная, признаю, но скучная. На меня можно полюбоваться в музее, запомнить имя скульптора, чтобы потом пробежаться глазами по статье в «Википедии». Но не более. А ты живая. Делаешь ремонт своими руками, увольняешься, когда тебя что-то не устраивает, превращаешь хобби в бизнес. Не стыдишься того, что не умеешь готовить. Не падаешь в обморок, когда слышишь матерное слово. Не переживаешь о том, достаточно ли привлекательно выглядишь. А помнишь, как на прошлой неделе мы отвозили ёлки из суккулентов твоим заказчикам из галереи, а там был день открытых дверей, и нас пригласили остаться? Я бы отказалась, а ты потащила меня за руку, и целый час мы расписывали пряники и танцевали народные танцы, пока не пришло время бежать на работу. Или как ездили за продуктами, но забили половину тележки страшнейшими цветами из отдела уценённых товаров? Я бы в жизни на них не посмотрела, а ты с такой любовью называла их малышиками и шептала, что теперь у них всё будет хорошо, думая, что я не слышу. Или как дома ты целый день пьёшь кофе из одной огромной чашки — у неё даже имя есть, Герман! — и к вечеру по количеству чайных ложек можно определить, сколько в тебе порций. Миллион мелочей, которые делают тебя тобой — нестандартной, по-французски небрежной и очень интересной.
— Но я… — хриплю, откашливаюсь, пытаюсь найти слова. — Но я обычная…
— Это я обычная, — возражает Варя. — Боюсь выйти за рамки, обозначенные мамой. Вот что бы ты сделала, если бы твой мужчина предложил тебе поехать кататься ночью на велосипеде, а потом прыгнуть с тарзанки и искупаться в реке голышом?
Неуверенно пожимаю плечами, вспоминая, как сама однажды предлагала что-то подобное своему временному мужчине, но он отказался.
— А я тогда ответила, что это слишком опасно, — говорит Варя. — Но всё дело в том, что я просто не тот человек, который может совершать все эти опасные глупости и получать от этого удовольствие. Я слишком… не такая. А ты такая.
— Варь…
— Ась, только ты могла после всего, что было, искренне предложить помощь и пригласить пожить у себя дома. А я… Я согласилась, потому что хотела понять, почему ты. И поняла.
— А как же твоя теория, что у вас с Аськой больше общего, чем могло показаться на первый взгляд? — влезает Сонька.
Варя закидывает локоть на стол — совершенно не по этикету, но так непринуждённо, как это бы сделала я. Упирается подбородком в основание ладони, улыбается, глядя на Соньку, и говорит:
— Мама убеждала меня, что женской дружбы не существует, есть только соперничество, и мне нужно быть предельно осторожной, потому что так называемая подруга обязательно однажды уведёт мужа.
— Какая глупость! — возмущённо восклицает Сонька.
— Да, наверное. И вы счастливые, потому что можете рассказать друг другу всё и получить поддержку в ответ.
Моя группа поддержки тут же надувает довольные яблочки щёк и со словами «За это надо выпить!» хватает бутылку. И пока льётся текила, а Сонька со знанием дела напоминает нам о важности закуски, я ловлю себя на мысли, что знаю, чем мы с Варей похожи.
Мы обе от чего-то бежим и катастрофически нуждаемся в чьей-то искренней, безусловной любви. Пусть мы можем достичь чего-то самостоятельно — сделать ремонт или вытянуть отстающую студентку, — мы всё равно на закате дня жаждем крепких объятий и чужой веры в себя. Заботы. Спасения. И если я научилась замещать эту тягу истой дружбой, то Варя… Варя оставалась той летней ромашкой, на которую кто-то наступил, а кто-то другой — так и не смог выходить.
