— Моим планам на жизнь не суждено сбыться, — проговорил офицер. И впервые за все время знакомства Василий услышал нотки обреченности и смирения в его голосе. Теперь, когда никто, кроме друга, не мог видеть и слышать его, Тарас позволил проявиться истинным чувствам.
Однако подобные настроения шли в разрез с ожиданиями и надеждами Василия. Да и любой другой здравомыслящий человек на месте молодого человека сообразил бы, к каким последствиям могут привести безразличие и апатия в сложившейся ситуации. И хотя сын кузнеца пока еще не собирался раскрывать всей правды Григорьеву, он понял, что иного выхода у него не остается.
— Несколько лет назад я действительно занимался кузнечным ремеслом, так что вы можете не переживать за нашу судьбу: я сумею и лошадь подковать, и ключ к замку на этой цепи выковать, — громко и четко произнес Василий, чтобы исключить возможность быть неуслышанным и неправильно понятым. — Однако в последние годы жизнь принудила меня к совсем иным занятиям.
Тарас ничего не ответил ему, но по тому, что копошение в том углу, где расположился на ночлег Григорьев, прекратилось, Василий понял, что его внимательно слушают.
— Как вам уже известно, на Южную заставу мы с Беллами прибыли с инспекцией по поручению губернатора. В пустыню мы с доктором Кло отправились, заручившись поддержкой и советами полковника Ожешко. Однако истинная цель нашего путешествия сюда — это вовсе не разведка.
Григорьев вновь зашевелился, принимая сидячее положение. Темнота в кладовке не была абсолютной. Ночной свет и свет редких факелов проникал внутрь через многочисленные щели между деревяшками. И теперь, когда глаза пленников привыкли ко мраку, они могли различать силуэты друг друга.
— Вот как? Зачем же вы потащились в это богом забытое место? Уж не смерть ли свою встретить хотели? — усмехнулся Тарас.
— Нет. Не смерть мы искали. Нам… вернее, мне было необходимо найти вас.
Василий подполз к офицеру, шурша песком и позвякивая звеньями цепи. Вытянул вперед правую руку и закончил свой рассказ:
— Позвольте представиться, Василий Лаврентьевич, как зовут меня в здешних краях.
— Лаврентьевич… — словно эхо повторил Григорьев.
— Да. Тот самый, кто женился на вашей Тамаре Ивановне и как свою воспитывал вашу дочь Ию.
Тарас не спешил протягивать руку в ответ, но и с кулаками на Василия не набросился. Последнее молодой человек посчитал добрым знаком. Он решил не торопить собеседника, давая тому возможность все понять.
Григорьев молчал долго.
— И все же, как ни стараюсь, я не могу найти объяснения, зачем вы проделали такой путь ради встречи со мной? — наконец проговорил офицер.
— Чтобы вернуть вам то, что ваше по праву. И чтобы вернуть себе свою жизнь…
Лето в этом году выдалось мягким. Теплым, но не жарким. Временами дождливым, но чрезмерная влага ни разу не утомляла графиню. Напротив, после каждого дождя воздух наполнялся свежестью, дышать становилось легче, а дорожки в парке и садах поместья не успевали размокнуть настолько, чтобы прогулка могла начать представлять для Анны опасность.
К концу августа заканчивался и восьмой месяц ее беременности. Во всяком случае, так говорил доктор. Сама Анна не вела учет дням, а о дате предполагаемого зачатия старалась и вовсе не думать. Слишком сильно волновали ее воспоминания о первой брачной ночи. И слишком тоскливо становилось на душе, когда вспоминала она свой ночной побег и взгляд с портрета на стене в той темной холодной комнате.
На портрете был изображен старший сын Лаврентия Анатольевича — Василий. Но Анну до сих пор преследовало ощущение, что молодой человек на полотне был вовсе не графом, а ее возлюбленным. Тем более что с сыном кузнеца Василий Лаврентьевич имел куда большее сходство, чем с родным отцом или младшим братом.
О своих тревогах Анна никому из домашних не говорила. Не за чем было им знать, что на самом деле беспокоит ее. Доктор же всю нервозность и чрезмерную плаксивость своей пациентки списывал на ее особое состояние. Марфа Ивановна вторила ему, ссылаясь на приметы и опыт деревенских рожениц. Домашние успокаивались от подобных объяснений, графиня — делала вид, что верит заверениям, продолжая почти ненавидеть себя за слабохарактерность и измену.
Душевное равновесие девушки нарушалось еще и потому, что Мелентий непременно хотел, чтобы у них родился сын.
— Мальчишка, — говорил молодой граф, — станет опорой отцу и деду: с малых лет будет учиться всем наукам, чтобы однажды стать достойным наследником нашим землям и капиталам.
— Э, как заговорил! — кряхтя и ерзая на стуле, отвечал на это Лаврентий Анатольевич. — В каких же недрах твоей дурной головы раньше прятались эти блестящие мысли?
Мелентий обыкновенно обижался на замечания отца, но быстро успокаивался. Вздыхал и отправлялся заниматься делами поместья, вести которые у Лаврентия Анатольевича уже не было ни сил, ни здоровья.
— Зря я так с ним. Мальчик все же вырос. За ум взялся. Добрый муж из него получился, — вполголоса приговаривал Лаврентий Анатольевич, обращаясь к Анне. — Ты как-нибудь намекни ему, что я горжусь им.
