В кругу начались негромкие разговоры, и Басиль хлопнул в ладоши, прикрикнув:
— Тише, тише! У меня есть план, — сообщил он, блестя зубами, и замолчал, выдерживая паузу для пущего эффекта. Он обвел глазами всех нас по очереди, не переставая улыбаться, будто хотел внушить нам, что каждое произнесенное им слово являлось шедевром ораторского искусства. — Мой план, — произнес он наконец и снова сделал паузу, — мой план велик, но начнем мы с малого. То есть сначала мы должны завербовать как можно больше мальчиков, и сделать это как можно скорее. Потому что без них мы не сможем осуществить великий план. Но нельзя забывать, что начать можно и с малого. Потому что большое не свершится, пока мы не выполним малое.
— Простите, что прерываю вас, Шейх, — сказал мальчик, известный среди нас как Афганский ветеран, хотя ему недавно исполнилось всего шестнадцать. Мне рассказали, что в четырнадцать лет он поехал в Афганистан со своим отцом, но когда через полтора года отца убили, он стал тосковать по матери, и ему разрешили вернуться домой. Афганский ветеран продолжал: — Я был бы благодарен, если бы вы, Шейх Басиль, сказали нам, наконец, в чем состоит ваш план, а не кружили бы вокруг, как вертолетный винт.
Афганский ветеран всегда говорил так. Он утверждал, будто сбил гранатой советский вертолет. Обычно каждое его упоминание вертолета собеседники встречали поздравлениями и всячески выражали свой восторг. Но не в этот раз. Я заметил, что кое-кто собирался уже выкрикнуть «Аллах велик!», но все прикусили язык при виде помрачневшего Басиля, который несколько секунд испепелял Афганского ветерана взглядом и, наконец, заявил:
— Терпение, о Афганский ветеран. Сейчас я не открою вам весь свой план, только когда придет время, иншааллах.
Уже к ночи, когда закончилась последняя в этот день молитва, мы снова сидели вокруг Басиля. Посреди беседы он негромко попросил меня задержаться, когда все разойдутся. Ему нужно поговорить со мной наедине.
— Мне тоже подождать? — спросил Абду, который услышал слова Басиля.
— Нет, да благословит тебя Аллах, — ответил ему Басиль. — Ты иди домой и вспомни Аллаха перед сном.
Абду склонил голову и ушел, не глядя на меня.
Мне было жаль его, но я знал, что приближаюсь к заветной цели.
Я ждал, прислонившись к стене у входа. Наша группа еще не разошлась, кое-кто еще сидел в мечети и читал. На улице дул ветерок, и я вообразил, как он подхватывает меня и несет к дому Фьоры. И мы вдвоем отправляемся на долгую прогулку, и нет больше нужды искать курьера для наших любовных посланий. Уйдя с головой в мечтания, я не заметил, как подошел Басиль.
— Пойдем, Насер, — сказал он, возвращая меня в реальность.
Я не знал, куда мы держим путь, однако спрашивать Басиля я не стал, ведь нам с утра до вечера внушали, что мы должны беспрекословно выполнять всё, что говорит нам Шейх.
Когда мы миновали здание средней школы, я и сам догадался, что Басиль ведет меня в свой район. Под виадуком он огляделся и остановился.
— Тут неподалеку есть тихий парк, — сказал он и протянул мне ладонь.
Я взял его за руку.
В парке мы уселись на скамейку под единственным исправным фонарем. Разумеется, разогнать темноту его лампочка была не в силах.
Между мной и Басилем оставалось пустое пространство. Мы ничего не говорили друг другу. Я не считал нужным спрашивать, зачем мы пришли сюда.
Затем Басиль придвинулся чуть ближе ко мне и положил руку на мое колено.
— О, брат Насер, — промолвил он, — с первой нашей встречи я понял, что ты умеешь слушать.
— Да благословит вас Аллах, — ответил я.
— Мне кажется, что я могу рассказать тебе многое.
— Благодарю вас.
— Ты знаешь, брат Насер, я вступил в мутавву четыре года назад.
— Машаллах,[24] — воскликнул я, — что за славные четыре года это были! Сколько милостей Аллаха вы заслужили за это время!
— Да, это так.
Он умолк. И придвинулся еще ближе ко мне. Под его ногами что-то звякнуло. Мы оба посмотрели на землю — перед скамейкой валялись разбитые шприцы.
Некоторое время Басиль продолжал молчать. Смелость вернулась к нему, только когда через парк с ужасным ревом пронеслись мотоциклы. Он встал, будто хотел присоединиться к ним. Но вместо этого забормотал:
— Пожалуйста, прости меня, смилуйся надо мной, йа Аллах. О, йа Аллах, прости меня!
Стоя спиной ко мне и не оборачиваясь, он спросил:
— Как ты думаешь, сколько мне лет?
— Не знаю, — ответил я. Я и действительно не знал этого, как не знали и другие мальчики в мечети, а то бы они уже рассказали мне.
— Мне двадцать четыре.
— Машаллах, — привычно произнес я.
— Мне двадцать четыре, и я еще не женат.
Я не знал, что на это сказать, поэтому молча сидел на скамье. И это вызвало недовольство Басиля.
— Брат, я сказал, что ты умеешь слушать, но это не значит, что ты должен быть нем как рыба. Ты разве не знаешь, как поддерживать разговор?
— Что я должен говорить?
— Начни с вопроса о том, почему я не до сих пор не женился.
— Почему? — послушно произнес я.
