— Дозвольте и мне высказать свое мнение, о Шейх, — закричал я. — Я бывал в Мекке несметное количество раз и совершал намаз за спиной у великого имама. Так вот, когда он покинет свой пост, только вы будете достойны стать имамом самого священного места на земле!
Басиль неожиданно вывернул руль и остановил автомобиль у обочины. Я забеспокоился, что мои слова чем-то расстроили его. Испуганный, я ждал. А он протянул ко мне обе руки, крепко обхватил мне голову и поцеловал в лоб.
Басиль припарковал машину на широкой улице неподалеку от Аль-Нузлы. Здесь, рядом с большим открытым складом, где хранились разбитые в авариях автомобили, располагалась районная полиция.
— Ну вот, приехали, — сказал Басиль, обращаясь к Абду.
Это означало, по-видимому, что Абду пора выходить.
Я обернулся к заднему сиденью. Обычно гордо расправленные плечи Абду теперь поникли.
— Давай, Абду, пошевеливайся. Я спешу, — прикрикнул на него Басиль.
Как только за Абду захлопнулась дверца, Басиль нажал на газ с такой силой, что меня вдавило в спинку кресла.
На этот раз в парке было еще темнее, чем прошлым вечером. Единственный работавший фонарь едва тлел, предупреждая о том, что долго он не продержится.
Я посмотрел на Басиля. Его лица было почти не видно в темноте — горели лишь его глаза, неотрывно глядевшие на меня так, что от омерзения у меня свело живот. Я отвернулся.
Басиль взял меня за руку. Почему-то он больше не просил прощения ни у меня, ни у Аллаха, зато так сжимал мои пальцы, что мне было больно.
— Насер? — В его глазах светился огонь, так знакомый мне еще по кафе Джасима, где так же смотрели на меня многие его клиенты.
— Да, — ответил я.
Неожиданно фонарь мигнул и погас. Лицо Басиля исчезло, но голос остался:
— Я хочу сказать тебе кое-что.
Фонарь снова загорелся.
— Как я уже говорил, я в мутавве уже четыре года.
— Да, — повторил я.
— Ты можешь представить себе, как трудно было прожить эти годы бывшему хулигану?
— Четыре добродетельных и праведных года, — сказал я.
Фонарь судорожно мигал, высвечивая похотливое лицо Басиля.
— Четыре года я не спал со своими мальчиками.
Мне припомнились слова Афганского ветерана о Басиле: «Слепой имам нашел Басиля в момент слабости, когда тот едва не погиб в аварии. Такого человека легко обратить в веру. Но в глубине души Басиль остался уличным мальчишкой и всегда им будет».
Я посмотрел на Басиля и сказал:
— Вы будете за это вознаграждены, иншааллах. Я слышал, что вы послали в Афганистан уже десять юношей.
— Иншааллах, — поспешно сказал он, не посмотрев в небо и не склонив голову, как полагается делать, когда произносишь это слово.
Вдруг его руки оказались у меня под тобом. И когда фонарь загорелся снова, я увидел, что лицо Басиля чуть не касается моего. Он слегка склонил голову, и его взгляд застыл на моих губах. И вот он стал придвигаться ко мне.
Двумя руками я схватил его за шею и прошипел:
— Только сделай то, что собираешься сделать, и поверь, во имя всемилостивого Аллаха, я выбью твои прекрасные белые зубы.
Угрозы, вылетавшие из моего рта помимо воли, удивили меня самого, но сдерживать себя я не стал. Ведь именно на этом и был построен мой расчет.
— И я хочу, чтобы завтра перед всей группой ты назначил меня проводником имама. Я тоже хочу зарабатывать награды. А если ты этого не сделаешь, то я пожалуюсь благословенному имаму и расскажу ему про то, что ты пытался сейчас совершить.
Я оттолкнул его. Фонарь погас, на этот раз окончательно. Из парка я ушел не оглядываясь.
Дома я проиграл в памяти всё, что произошло между мной и Басилем. У меня не укладывалось в голове, что я смог всё это проделать. Должно быть, стремление к любви открыло во мне какие-то новые черты, о которых я и не догадывался. Но за любовь надо бороться, а в борьбе неизменно проливается кровь.
С тяжелым сердцем я сказал себе, что худшее еще впереди. Басиль обязательно будет искать возможность отомстить мне. Он же бывший хулиган, а хулиганы в Джидде никогда не жаловались на плохую память.
На следующий день, сразу после воскресной утренней молитвы, пока мы все сидели в кругу, Басиль встал позади меня и положил руку мне на плечо.
— Насер, — объявил он громко, — отныне ты будешь поводырем имама.
Я не мог поднять глаз. У меня кружилась голова от обуревавших меня чувств. «Наконец-то, моя Фьора, мы сможем писать друг другу».
Оторвав глаза от пола, я стал благодарить Басиля. Вопреки обыкновению, он не улыбался.
Ровно в половине седьмого утра в субботу второго сентября я вышел из дома, чтобы отвести имама в женский колледж. Духота, от которой всё лето изнемогала Джидда, наконец-то покинула город. Это была первая примета наступающей осени, моего любимого времени года в Саудовской Аравии, — прохладный воздух всегда придавал мне бодрости.
