Через несколько минут ворота открылись. Фьора. Я не видел ее, но знал, что обязанность провожать имама к воротам была возложена именно на нее. Я тихо стоял в надежде услышать из-за стены ее голос. Она могла бы пожелать имаму доброго пути, попрощаться с ним или прочитать краткую молитву. Но единственный звук, который донесся до меня из-за двери, было кряхтение имама, протискивающегося через узкую дверь. Сначала он вручил мне свою трость, а затем и черный портфель. Взяв имама под локоть, я другой рукой прижал портфель к груди, поближе к сердцу.
По дороге домой имам говорил не умолкая. Я слушал, но вряд ли слышал хотя бы слово. Мои мысли были об одном: нашла ли она мою записку? Прочитала ли ее, успела ли написать мне ответ? Я опускал голову, почти утыкаясь лицом в портфель, словно желая по запаху старой кожи узнать ответы на эти вопросы.
Когда я помог имаму войти в дом, он попросил меня положить портфель в гостиную.
— Приказывайте мне, о Шейх, и я всё исполню, — ответил я.
Оказавшись в гостиной, я раскрыл портфель и вынул все книги, что там лежали. Между буклетами был спрятан белый конверт. Я чуть не порвал обложку одного буклета, выхватывая свое сокровище. Сунув его за пазуху, я был готов убежать, но вовремя вспомнил, что следовало сложить буклеты обратно в портфель имама.
Наконец всё было приведено в порядок. Трогая конверт сквозь ткань тоба, я крикнул имаму, который уже уселся за стол в своем кабинете:
— До встречи, иншааллах.
— Да благословит тебя Аллах, сынок. Иди медленно и обязательно молись при каждом шаге, — потребовал он на прощание.
— Хорошо, иншааллах.
Как только за мной закрылась дверь, я со всех ног понесся к дому.
И вот я у себя в квартире. Срываю с себя тоб и, полуголый, сажусь на кровать. Целых две страницы прислала мне Фьора! Прочитав первый абзац, я не поверил тому, что видели мои глаза. Я даже поймал себя на том, что у меня отвисла нижняя челюсть.
Оказывается, в ее жилах, как и в моих, течет эритрейская кровь! Всего два поколения назад семья ее отца (того самого человека, который шел перед девушкой в то утро) жила в Эритрее. Надо же, дивился я, никогда бы не предположил, что он эритреец. Но, подумав, понял, что это вполне возможно, ведь эритрейцы уже много веков смешиваются с жителями противоположного берега Красного моря.
Отец Фьоры называл себя саудовцем, хотя правительство отказывалось дать ему гражданство. И, тем не менее, положение его было довольно прочным, так как работал он помощником у богатого саудовского бизнесмена, йеменца по происхождению, владевшего десятком магазинов. Мать Фьоры была дочерью египтянина. В отличие от отцовской семьи, родственники со стороны матери сумели получить гражданство.
Я быстро пробежал глазами остальное письмо и начал читать сначала, впитывая каждое слово.
Фьора писала, что называть свое настоящее имя она опасается — если записка попадет в чужие руки, ей будет несдобровать, но ей очень нравилось то имя, которое я дал ей, и она хотела, чтобы я так и звал ее: Фьора. Ей девятнадцать, написала она и дважды подчеркнула цифру. И дальше рассказывала, как поженились ее отец и мать.
