– Так батько позвав. А я як раз урожай собрав, робить ничого. Як не питы?
– Резонно, резонно… – как бы согласился полковник. – «Урожай собрав». А красные не отберут урожай?
– Так мы ж з краснымы замырылысь, вместе тепер. Хиба ж можно у своих?
– Разумный ты человек, – похвалил селянина полковник и коротко приказал: – Расстрелять!
Щусь собирал бойцов для новой атаки.
– Впереди конные, за ними пехота!..
– Послать бы кого обойты их, Федос, – посоветовал кто-то Щусю.
– Ну да! Дадут они себя обойти! В лоб возьмем!.. Эй, Ванёк! – прокричал он рязанскому гармонисту, который прежде был белокурый, а теперь его подстриженную под ноль голову украшали бело-розовые свежие шрамы: – Заводь свою шарманку! З музыкой веселей!
Но Ванёк не услышал. Товарищ толкнул его в бок, показал на Щуся. Федос жестами изобразил, как растягивают меха гармошки.
Ванёк радостно закивал: мол, понял. И исчез в подъезде трехэтажного каменного дома.
– Дурак! Куда он? Може за этим… як його…за дирижером побежал, – усмехнулся Щусь.
Конники в переулке усаживались на лошадей, пехотинцы подтягивали ремни…
Ванёк неожиданно появился на крыше высокого дома. Он был виден отовсюду. Растянул меха гармошки и начал наяривать что-то вроде камаринской. И усмехался, как Петрушка на ярмарке, притопывал, балансируя на самом краю крыши, у водостока.
– Пошли! Гайда! – крикнул Щусь, устремляясь вперед.
Конница заполнила улицу, принимая на себя удар.
Пешие махновцы, лавируя между упавшими, бьющимися лошадьми, между трупами людей, подбегали к баррикаде, взбирались на нее.
Втянув остаток ленты, смолк белогвардейский пулемет.
– На повозки! – скомандовал Данилевский.
Офицерский полк отходил, отстреливаясь…
Один из офицеров, на миг приостановившись, выстрелил из винтовки в кривляющуюся фигурку на крыше дома.
Ванёк с грохотом откинулся на жесть, а гармошка полетела вниз, на лету растягиваясь и продолжая вести какую-то высокую ноту. Ударилась о брусчатку с музыкальным стоном, осела, выдыхая последние звуки.
А Щусь с лицом, залитым кровью, был уже на баррикаде:
– Вперед, хлопцы!.. Вперед!..
Махно сидел в кресле, полуприкрыв глаза. Нога покоилась на стуле. Штабист передал Чернышу пачку сообщений.
– Читай! – не открывая глаз, произнес Махно.
–
Махно вздохнул.
– А от… От самого Фрунзе…
Чуть приоткрыв глаза, Махно сказал:
– Срочно! Мобилизацию по селах! А то красни раньше нас Крым займут!..
– Какую мобилизацию? – спросил Черныш.
– Какую? Какую? – с негодованием переспросил Нестор. – Нашу, анархическу, добровольно-распределительну. – Он вздохнул. – И посылай по селам агитаторов. Пускай прямо говорят: в Крыму несметни богачества. Туда вся буржуазия слетелась, як осы на патоку. Склады повни всего!
– Понял, – ответил Черныш. И действительно, он давно понял, что добровольная мобилизация становится все менее успешной. Большинство идейных анархистов пожрала война. Теперь можно было рассчитывать только на «богачества буржуазии». Сильная приманка. На нее еще могут клюнуть. Вот до чего доехали они, вожди!
С боями прорвавшись сквозь белогвардейские заслоны, передовые части Крымского корпуса армии имени батьки Махно вышли к Крымскому перешейку.
Над плоской, сухой и безжизненной землей, пропитанной солью и укрытой снежными застругами, дул ветер. Согреться было негде.
К воде Сиваша подходили осторожно. Не река и не море. Что оно такое – «гнилое море» Сиваш? Щусь подошел к самому урезу. Наклонился, попробовал воду рукой:
– Холоднючая, зараза!.. А ну, хлопцы, хто давно не купался, промеряйте глубину!
– Скупаешься, потом не розигнешься, – ответил один из махновцев, высокий, бывалый, весь высохший от войны и первача. – И обсохнуть ниде. Ни хатыночкы. Тилькы витер…
Щусь посмотрел на многочисленные телеги:
– А ну, хлопцы! Ставь возы так, шоб затишок был. Старые колымаги – на дрова. И не жалейте! В Крыму всего багато будет! Там тех трофеев – до неба!..
Запылали в затишке из поставленных набок возов костры. Хлопцы, кто промерял глубину, сушили рубахи, сапоги. Голые прыгали у огней, стучали себя ладонями по ребрам, словно танцевали.
