— А что ты хочешь услышать, фиалка? — спросил Ламмерт немного подумав, чуть хриплым голосом, вновь склоняясь, касаясь губами её скулы, заглядывая в глаза, словно играя с ней, взглядами, прикосновениями, ровной интонацией. А ещё так близко. Невыносимо близко, откровенно, интимно. — Ты мне нравишься, это так. Несмотря на все твои невыносимые черты: взбалмошность, безрассудство, гордость — даже это нравится в тебе. Я думаю о тебе постоянно, меня волнует, что ты делаешь, когда находишься одна и когда куда-то отправляешься, пытаюсь понять о чём ты в тот или иной момент думаешь. Для меня ты безумно привлекательна, мой взгляд ищет тебя. Я хочу тебя, — Ламмерт перевёл взгляд на висок, склонился к девичьему уху. Губы коснулись мочки, дыхание защекотало нежную кожу, отдаваясь пульсацией в животе. Стены поплыли и Фабиана прикрыла веки, чтобы хоть как-то унять эту безумную круговерть, глубоко вздохнула ощущая, как продолжают растекаться тяжёлые толчки дыхания мужчины по щеке, его шея сейчас так близко, пахнет насыщено, будоража кровь, пробуждая что-то запретное, но невыносимо желанное. — Но я так же вижу, как ты теряешься, когда я касаюсь тебя так, тебе это нравится, когда я… — он чуть сжал лопатки, касаясь губами тонкой кожи на виске, прижимаясь к бешено пульсирующей жилке. — …Что мне тебе сказать ещё? Ты всё слышала обо мне и знаешь, кто я… — Ламмерт сглотнул и отстранился, опуская веки, смотря на Фабиану из-под припудренных золотистым светом заката ресниц, он, немыслимо красив в этот миг, всё блекнет на фоне него. — Я могу получить то, что хочу, и ты не устоишь… перед этим… — он втянул воздух через нос, — но я не могу так поступить, я не знаю, что будет со мной завтра, через неделю, месяц. Возможно, ты пожалеешь, если вдруг меня… поймают, но жалеть будет поздно — ты будешь носить моего ребёнка, и он будет каждый раз напоминать тебе о твоём проступке. Что ты будешь ему говорить, когда он вырастет? Кто был его отец?
Фабиана слушала, раскрыв пылающие губы, осмысливая то, каких признаний он ей тут наговорил. И, кажется, у него сомнений было куда больше, чем у неё. По крайней мере, в своих мыслях она так далеко не заходила.
— Достаточно, милорд, — прошептала Фабиана, моргая, его пальцы всё ещё сжимали, такие горячие, сильные.
Хэварт поднял взгляд и задумчиво посмотрел куда-то поверх её головы. Чёрные зрачки сузились, и закатный багрянец, как рубин, сверкнул в глубине радужек. Оказывается, у его глаз столько оттенков и граней, как и у их обладателя… Таким он себя ещё не показывал, настоящим, живым.
И следом всё внутри сжалось, когда смысл сказанного обрушился градом. И стало страшно от той опасности, которая нависла над ним и его семьёй. К горлу подступил ком, который Фабиана с усилием сглотнула, видя, как меняется лицо Ламмерта, черты становились резче, губы твёрже, будто он тоже только сейчас осмыслил сказанное. Он, отстранённо глянув на неё и когда Ламмерт отступил, выпустив её, оставляя без своих объятий, тепла, внутри будто что-то надломилось. В глазах Ламмерта, плещущегося тьмой, теперь было больше смятения и отчуждённости, чем когда-либо.
— Да, думаю, достаточно, — ответил он, отводя неё взгляд, вкладывая в слова больше смысла, чем это могло бы прозвучать.
Резко втянув в себя воздух Фабиана подхватила тяжёлый подол своего богатого наряда вознамерившись уйти. Ламмерт чуть качнулся, будто желал что-то сделать, но в последний миг передумал, позволил удалиться.
Стремительно покинув зал Фабиана отправилась наверх, пусть её никто не приглашал, но ей крайне нужно оказаться сию же секунду подальше от господина.
Стискивая зубы, поднялась по лестнице, по дороге унимая полыхающий внутри пожар. Слишком паршиво, чтобы думать об этикете и дожидаться пока её проводят.
Почти вслепую влетела в свою комнату, заперев дверь изнутри. Обессиленно прислонилась спиной к створке и прикрыла веки. Всё ещё потряхивало, грудь до боли вздымалась под стиснутым рёбра корсетом.
Задержала дыхание, прислушиваясь будто за дверью должны раздаваться шаги, но нет — было тихо. Ламмерт не последовал за ней. И не собирался. Да и с чего, кажется, они каждый для себя что-то выяснили.
Неожиданная странная тягучая тоска пролилась в сердце жидким свинцом.
Какое он имеет право так с ней поступать, с её чувствами? Нельзя же так! Зачем? Зачем решает за неё? Зачем сначала целует страстно, пылко, порочно, а потом делает вид что ничего не было — ни поцелуя, ни жарких ласк, ни откровенного признания. Какой же скверный у милорда нрав.
Отвратительный!
Горечь с опустошением смешались тошнотворным осадком. Глаза затуманились горячей влагой.
