Запечатав конверт, я тут же вскочила, чтобы скорее отнести его вниз, тогда письмо заберут уже сегодня с вечерней почтой — и пусть до Ирландии оно доберется не раньше чем через несколько недель. Но, уже почти выйдя из комнаты, я поняла, что совершенно забыла о послании из Дублина. Уголок конверта торчал из складки смявшегося покрывала. Я снова присела на краешек кровати и, обмирая от страха, открыла его.
Письмо оказалось коротким. На полстраницы, не больше. Человеку, писавшему эти строки, не пришлось экономить место на листе, так что слова не лепились вплотную друг к другу, как у Элизы. Почерк был гораздо грубее, чем изящная рукописная вязь, которой отец обучил и меня, и Элизу, и младшую Сесилию. Но достаточно четкие буквы читались легко.
Дорогая Клара!
Ты имеешь полное право покинуть Дублин и начать новую жизнь в Америке, где твои навыки и умения будут, все всяких сомнений, оценены по достоинству. Я должен был сразу признаться, что у меня есть ребенок, который живет в деревне у бабушки. Какие бы сплетни до тебя ни дошли, этот ребенок родился в законном браке. С его матерью я обвенчался, когда сам был еще почти мальчишкой. Моя жена умерла в родах, и ее мать забрала внука к себе, чтобы я мог поступить на службу. Я забочусь о сыне и большую часть заработанных денег передаю на его содержание.
И тем не менее я врал тебе, и к тому же осмелился просить стать моею женой. Я знаю, что недостоин тебя, но если есть хоть малейшая надежда на прощение с твоей стороны, то я немедля отправлюсь в Америку. Прости меня, Клара. Позволь мне присоединиться к тебе и быть рядом, и ты никогда больше не будешь одна в этом мире.
На мои глаза вновь навернулись слезы. Не от страха возможного скорого разоблачения: как я поняла, этот Томас приедет в Питсбург, только если получит ответное письмо с прощением, а этого никогда не случится. Просто я в первый раз по-настоящему осознала, что та, другая Клара Келли была реальным, живым человеком. И ее смерть тоже реальна.
Я пристегнула золотые часы на цепочке к лифу платья миссис Карнеги — последний штрих в ежедневном ритуале утреннего одевания. Затем, отступив на шаг, оглядела хозяйку и заметила на ее черной юбке серебристый волос. Я взяла специальную щетку для шелковых тканей и аккуратно сняла волосок. Все должно быть безупречно. Перед тем как уйти, мне надлежало убедиться, что у миссис Карнеги нет никаких нареканий. Это был мой первый выходной день за три месяца службы, и я не могла допустить, чтобы в мое отсутствие у строгой хозяйки возникли даже мимолетные сомнения в моей компетентности.
За минувшие три месяца я научилась не только умело прислуживать миссис Карнеги, помогая во всем, что касалось ее личных потребностей, но и выполнять другие обязанности, не требующие моего присутствия при ней, но отнимающие кучу времени. Я чистила ее платья, отмывала до блеска расчески и щетки для волос, крахмалила кружевные воротнички и муслиновые сорочки, мыла тазы, стаканы и кувшины, которые миссис Карнеги использовала в личных покоях; я следила за состоянием предметов ее гардероба и при необходимости штопала и зашивала белье и чулки. Я каждый день проверяла, есть ли у нее свежая питьевая вода, висят ли в ванной чистые полотенца, хорошо ли отглажено постельное белье, не пора ли менять цветы в вазах. Я уже не робела, когда мне приходилось сопровождать миссис Карнеги на ежедневных светских мероприятиях: утренних визитах и вечерних чаепитиях. И самое главное, я расплатилась с миссис Сили за платье и проезд из Филадельфии в Питсбург, и теперь у меня появилась возможность отсылать деньги домой. Мама с папой гордились своей
