— Конечно, слышала, Эндра. Голос у тебя громкий, а я не глухая. — Ее вязальные спицы тихонько постукивали друг о друга. — Я думаю над твоим предложением. Это мое материнское право. Переехать на время в Нью-Йорк, уступить дом Тому и Люси… Ты просишь, чтобы я полностью изменила привычный уклад. Это серьезное дело, и мне нужно время на размышления.
Моя хозяйка прибегла к своей излюбленной тактике: она всегда напоминала о своих материнских правах, когда хотела пристыдить старшего сына и заставить его замолчать. Но сейчас это было оправдано. На ее месте я ответила бы точно так же.
— К тому же, Эндра, у нас есть общественные обязательства здесь, в Питсбурге, — добавила миссис Карнеги. — Мы должны представить обществу Тома и Люси.
— Никакие общественные обязательства не воспрепятствуют поездке в Нью-Йорк. Представь, мама, ты проведешь целый сезон среди высшего света Америки, а не только Питсбурга.
Щелканье вязальных спиц тут же смолкло. Эндрю Карнеги прекрасно знал, как сыграть на слабостях своей матери.
— Хорошо. Я полагаю, что Том и Люси смогут занять свое место в обществе и без нашего руководства. К тому же Коулманы всегда будут рядом, если им потребуется подсказка. Да и в Нью-Йорк мы уедем не навсегда, а лишь на несколько месяцев. Дождемся их возвращения, представим их обществу — и можно ехать.
Я заметила, что она согласилась лишь на поездку, но не согласилась отдать дом новобрачным.
— Великолепное решение, мама, — сказал Эндрю, как обычно представив все так, будто она пришла к нему самостоятельно, а вовсе не с его подачи.
— Я хочу выпить чаю. Мне надо взбодриться, — объявила миссис Карнеги. — Будь добра, Клара, сходи на кухню и скажи, что сегодня мы будем чаевничать раньше обычного. Пусть подают прямо сейчас.
По дороге к кухне я подумала, что хозяйка находит особенное удовольствие в том, чтобы командовать мной. В каждой комнате у нее была кнопка для вызова прислуги, но ей нравилось наблюдать, как я бегаю туда-сюда, выполняя ее распоряжения.
Я ожидала застать в кухне Хильду, но там оказался только мистер Форд, занятый приготовлением ужина.
— Прошу прощения за беспокойство, мистер Форд. Я знаю, что еще рано, но хозяйка желает пить чай сейчас же.
Без единого слова и без всегдашней теплой улыбки он подошел к центральному столу, где уже стоял наготове поднос с безе, яблочными тарталетками и крошечными сэндвичами с форелью, взял заварочный чайник и вернулся к плите, на которой в огромном ковше с утра до вечера кипятилась вода.
— Как проходит ваш день? — спросила я.
Но он не ответил. Лишь покачал головой.
Я не знала, что еще можно сказать. После той ночи, когда мистер Форд застал нас с Эндрю в объятиях друг у друга, он перестал со мной разговаривать. Вернее, он говорил, но лишь по необходимости. Я пыталась ему объяснить, что это были невинные объятия, бессознательный отклик на хорошие новости, которые мне сообщил мистер Карнеги, однако мистер Форд оставался неумолимым. Он просто закрылся, отгородившись от меня стеной молчания. Потеряв его доброе расположение, я лишилась единственного друга в этом доме — да, впрочем, и во всем городе. Не считая Эндрю, конечно, но наши отношения с мистером Карнеги были слишком запутанными и сложными, слишком рискованными во всех смыслах, чтобы считать их просто дружбой.
Как обычно, держась на два шага позади хозяйки, я вошла в вагон поезда, оправлявшегося в Нью-Йорк. Кондуктор проводил нас к дверям купе. Коридор был таким узким, что я боялась, как бы миссис Карнеги — женщина пышных форм, да еще в многослойных юбках — не застряла в проходе. Когда она благополучно протиснулась в дальний конец вагона, кондуктор распахнул перед ней массивную дверь из красного дерева с витражным окошком.
— Добро пожаловать в купе «Серебряный дворец», мэм.
Купе напоминало миниатюрную гостиную богатого дома. Восточные ковры устилали пол, бронзовые люстры с хрустальными подвесками свисали с потолка, два широких кресла с шоколадно-коричневой обивкой стояли рядом и — вот удивительно! — в глубине прятались две односпальные кровати, установленные в два яруса, одна над другой, почти скрытые за красными парчовыми шторами, которые можно было задернуть для уединения.
Я не сумела сдержать вздох изумления. Я привыкла к вагонам с жесткими деревянными скамьями — или вообще без сидений, — с голым полом и с черными окнами в корке сажи. У меня сразу мелькнула мысль: что подумали бы о таком великолепии мои родители и сестры? От нее мне стало грустно. Кто-то купался в роскоши, а кто-то, как моя семья, прозябал в нищете. Я почувствовала себя виноватой за то, что наслаждалась милостью семьи Карнеги в то время, как мои близкие еле сводили концы с концами.
— Потрясающе, правда? — раздался за моей спиной голос Эндрю. Я удивленно обернулась. Я не ожидала, что он так быстро приедет на вокзал из центральной конторы.
— Да, сэр.
