Выходя из кареты, я улыбнулась Эндрю. Он снова взял меня под руку, и мы вступили в освещенное свечами театральное фойе. Я уже держалась так, словно сама принадлежала к этому миру богатства и изысканной роскоши. Капельдинер встретил нас у дверей в зрительный зал и почтительно проводил к местам в партере. Усевшись в мягкое, обитое бархатом кресло, я оглядела огромное пространство: красная парчовая отделка, золоченая лепнина, пасторальные фрески и хрустальная люстра размером с карету. Интерьер оказался гораздо более великолепным, чем я представляла себе, сидя в фойе на скамье для прислуги.
Наверняка это был самый большой в мире оперный театр. Пять ярусов поднимались к сводчатому куполу высотой футов в восемьдесят. На всех ярусах располагались частные ложи, каждая — с собственным позолоченным балконом и восемью креслами.
— Это те самые ложи, о которых судачили горничные, — прошептала я себе под нос.
— Прошу прощения, Клара. Я вас не расслышал.
Я прошептала чуть громче:
— Эти частные ложи напомнили мне один разговор между горничными. Я сидела поблизости и невольно подслушала. Семьи из «первой десятки»…
— Что такое «первая десятка»?
— Это самая верхушка нью-йоркского высшего света. Они финансировали строительство Музыкальной академии и зарезервировали за собой частные ложи для себя и своих друзей. Вандербильты и другие богатые люди, не вхожие в высшее общество, уже много лет безуспешно пытаются получить доступ в эти ложи. А теперь ходят слухи, что обеспеченные предприниматели и торговцы, не имеющие своих лож, построят себе другой оперный театр, еще более грандиозный. Театр, который затмит Музыкальную академию и разорит ее.
— Интересно, — проговорил Эндрю, пряча в бороде озорную улыбку. — Но меня, разумеется, больше не интересуют дела нью-йоркского высшего света — если только они не касаются моего бизнеса.
Я улыбнулась, радуясь перемене его мнения. Но потом подумала, что перемена выглядит слишком уж радикальной (вдруг он сказал это лишь для того, чтобы сделать приятное мне?), и моя улыбка тут же погасла.
Свет в зале померк, оркестр заиграл первые такты «Травиаты». Я уже прослушала две оперы и одну симфонию, сидя под дверью в зрительный зал, однако не была готова к грандиозному зрелищу, сопровождавшему музыку. Красный бархатный занавес разъехался в стороны, открывая роскошный парижский салон, где проходил светский прием и величественные герои спектакля выпевали свою трагическую историю.
Захваченная волнующей историей любви Альфреда и Виолетты, я полностью погрузилась в происходящее на сцене. Хотя мне хотелось, чтобы Виолетта ответила на чувства Альфреда и ушла к нему от своего любовника, барона, я очень остро сопереживала ее внутреннему конфликту, вызванному растущими чувствами к Альфреду (
Не понимая, в чем дело, я шепотом спросила у Эндрю:
— Почему отношения Альфреда и Виолетты губят его репутацию?
— Виолетта — куртизанка, — прошептал он в ответ.
Мои глаза округлились от изумления. Я знала, кто такие куртизанки. И порадовалась полумраку в зале, помешавшему Эндрю увидеть, как вспыхнули мои щеки.
Я чуть не расплакалась от горестно-трогательной арии Виолетты в конце второго акта (
Официант передал нам хрустальные бокалы с кларетом, и я сказала:
— Я очень вам благодарна, Эндрю, за дивный вечер. Я даже не думала, что опера может быть такой трогательной.
— Это чудо, не правда ли? Надо признаться, те оперы, которые я слушал в Европе, не идут ни в какое сравнение с непревзойденными постановками здесь, в Академии.
— У вас есть любимая опера? — спросила я.
— До сегодняшнего вечера я назвал бы любое другое из произведений Джузеппе Верди, которые мне посчастливилось посетить в Европе. Но сегодня, здесь, с вами, «Травиата» как-то особенно отзывается в моем сердце. Может быть, из-за сходства дилеммы главных героев с нашей собственной. По крайней мере, с моей стороны.
Видимо, на моем лице отразился ужас, потому что Эндрю поспешно добавил, заикаясь от смущения:
— Р-разумеется, з-за исключением отсылки к куртизанкам. Если только вас не возмутило, что я сравнил нашу собственную ситуацию с ситуацией Альфреда и Виолетты.
