Известно даже, что началась она, эта эвакуация, по личному приказу Сталина: «
Но личный приказ Сталина был получен только 30 сентября 1941-го.
Не свидетельствует ли это о том, что и эвакуация началась 30 сентября?
Нет, не свидетельствует.
Приказ Сталина касался только последнего этапа эвакуации – эвакуации войск Одесского оборонительного района, а эвакуация города началась значительно раньше. И это легко доказать.
Перед нами лежит пожелтевший документ – копия докладной записки начальника Управления Черноморского пароходства товарища Макаренко, направленная 20 апреля 1946 года уполномоченному ЦК партии товарищу Григорьеву[47].
Многие годы этот документ хранился под грифом «секретно».
Отпечатан он был всего в двух экземплярах: один, как сказано, товарищу Григорьеву, а второй – «в дело». Да и тот, что отправлен был товарищу Григорьеву, подлежал возврату в секретную часть особого сектора ЦК Украины.
О необходимости возврата свидетельствует лиловый штамп на титульном листе:
И если этого недостаточно, то есть еще и рукописное требование:
И документ действительно был возвращен – 6 мая 1946 года.
Но в чем причина такой столь строгой секретности?
Записка начальника Управления является свидетельством того, что Государственный Комитет Обороны, во главе с товарищем Сталиным, дал указание об эвакуации Одессы не 30 сентября, а 8 июля, поскольку уже тогда, 8 июля, допускал, что город может быть захвачен врагом.
Но самое интересное, что в действительности эвакуация Одессы началась еще раньше! Еще до получения указания ГКО!
Эвакуация Одессы началась уже в первый день войны одновременно с началом «Беспрецедентной сталинской эвакуации».
Ранним утром 22 июня 1941-го, когда весь мир был уверен, что «кремлевский диктатор» в шоке от внезапного нападения, Сталин на самом деле совершенно спокойно работал и среди многих важных и неотложных дел занимался организацией ЭВАКУАЦИИ[48].
Экстренное заседание Политбюро, начавшееся в Кремле в 5:45 утра, закончилось в 8:30. Но еще до его окончания, где-то около 7:00 часов, в квартире руководителя Коминтерна Георгия Димитрова раздался телефонный звонок, и через 20 минут он уже был в Кремле.
Правда еще целый час ему пришлось дожидаться в приемной, и в кабинет его впустили только в 8:40 – после того, как оттуда выскочили Тимошенко и Жуков. Военачальники, как, впрочем, и все, находившиеся в это время в приемной, были в явном волнении.
Однако в самом кабинете, к удивлению Димитрова, царило спокойствие. Он так и запишет вечером в своем дневнике:
Войдя в кабинет, Димитров устроился рядом с Маленковым у длинного совещательного стола. Сталин не мог уделить ему внимания – он сидел поодаль, за своим письменным столом, и был занят разговором с Лазарем Кагановичем.
Разговор шел вполголоса, но Димитров все-таки уловил несколько фраз и, ввиду особой их важности, также отметил в дневнике:
