Он удивленно посмотрел на дверь и увидел радостную Катю. Она быстро подошла к нему, обняла, отошла опять. Он стоял с широко открытыми глазами, ничего не понимая.
– Наконец-то! Мама вчера сказала: или сегодня очнёшься, или точно умрёшь. Знаешь, как я эти дни переволновалась: на уроках не могла спокойно сидеть! Приду из гимназии – и сразу к тебе. А у тебя жар, постоянно компрессы менять нужно. А однажды ты задыхаться стал, я так напугалась, что плакала. Хорошо, что мама была дома. Ты хоть помнишь, что чуть не умер?
– Я думал, что уже мёртвый, – признался он. – Я даже видел, как меня хоронят.
– А какую чепуху ты нёс всё это время! Тебе каждый день успокоительное кололи.
– Сделаете наркоманом, – проворчал Сашка. Ему было неловко – мало ли что он успел тут наговорить.
– Нет, это не опасные уколы, – пояснила Катя. – К ним не привыкают. А ты красивый… У тебя черты лица правильные. И зачем ты в штурмовики пошёл? Там же одни убийцы. Тебя вон как избили, до сих пор синяки видно. Не ходи туда больше. Тебя там совсем убьют или станешь наркоманом. Там, говорят, одни наркоманы. А ещё, говорили в гимназии, что там голод был страшный и даже людоедство. Как раз, когда ты ко мне приходил. А ты ничего мне не сказал… Ты ведь голодный совсем был, а я и не знала.
Сашка подавленно слушал эту болтовню. Зачем Катя всё это говорит? Она ведь совсем ничего не знает. Живёт в хорошем месте и невдомёк ей, что места есть другие. Там другие законы и живут по-другому. А судит она об этих местах только по сплетням, да официальным сообщениям, в которых почему-то всегда говорят про жизнь в городе, о том, как всё хорошо, а о развалинах ничего. И если штурмовик, то непременно убийца. Хотя… Он, Сашка, был самым настоящим убийцей.
Кажется, последнее слово Сашка произнёс вслух, потому что Катя вдруг прервала свой восторженно-озабоченный поток слов и внимательно смотрела на него:
– Нет, ты – не убийца… Я так не говорила. Какой же ты убийца: ты добрый и справедливый… Папа о тебе только хорошее говорит.
Сашка раздражённо отвернулся. Когда-то он действительно был добрым, справедливым. Очень давно и теперь вспоминать об этом не хотелось. Теперь он совсем другой. Ничего хорошего в нём не осталось, от него лишь вред и неудобства.
– А скоро, – донеслось до Сашки, – Кеша придёт, он каждый день ходит. Из кожи вон лезет, чтобы мне понравиться! Только он не в моём вкусе.
– Он хороший, – задумчиво пробормотал Сашка.
– Ну уж не лучше тебя, это точно, – засмеялась Катя. – Он меня вчера до гимназии провожал. Только о ферме какой-то да о деньгах и разговаривал. Будто тем никаких больше нет. С ним скучно. И шлем у него такой дурацкий…
– Кеша мой друг.
– Ладно, ты не обижайся. Ты его, конечно, лучше знаешь…
В дверь настойчиво постучали.
– А вот и он, – сказала Катя. – Пойду, открою.
Кеша появился на пороге комнаты бледный и обеспокоенный. И сразу заявил:
– Дурак ты, всё-таки, Сашка! Так всех перепугал. Я вот иду и боюсь, что ты помер.
Сашка пожал плечами:
– Я же не специально. А Хнык там как?
– Сдохнет он, как же… Походил пару дней с соплями, да и всё. Олег тебе, кстати, спасибо передавал. За то, что ты этого шпенька таблетками накормил. Носится со своим Костиком, будто делать ему больше нечего…
– Я пока пойду, – неуверенно сказала Катя, – чайник поставлю. А ты бы, Саша, лёг. Тебе нельзя ещё долго ходить.
Когда Катя вышла, Сашка лёг, а Кеша сел рядом и приглушённым шёпотом сообщил:
– Этот дядька, Катькин отец, классный мужик. Узнал, что ты штурмовик и не выгнал. И тётка здоровская. Сколько я хожу, она меня всегда кормит. Я у неё ложку спереть хотел, да передумал: хорошие люди, неохота им гадости делать…
– Кеша, я, наверное, наболтал тут… Ты не знаешь? Про Лёву, или ещё про что.
– Да не, – Кеша старательно подумал, – ты про Лёву не вспоминал. Только про Илью какого-то. Всё его звал. Но я вообще-то тут не всё время кантовался. Ты лучше у Кати спроси, она возле тебя часто сидела, свечки зачем-то жгла. А ты, дурик, ей даже стихи читал. Только имей в виду, она ни фига не поняла, она этих ваших пустынников никогда не видела и ни слова по-ихнему не знает…
– Стихи? – Сашка поморщился. – Не помню.
– А-а… А я решил, что у вас с ней любовь. Ты за неё так в бреду цеплялся, как за мать! Ой, прости.
– Кеша, я совсем ничего не помню!
– Так, значит, Катя свободная? Ну так даже лучше. А то бы отбивать у тебя пришлось. Возни чёрт знает на сколько…
Пришла Катя, принесла чай и печенье, поставила поднос рядом с Сашкой на диван:
– Ну что, поди о войне говорите?
– О ней, конечно, – согласился Кеша. – О чём ещё мужчины говорить могут? Или о войне или о женщинах, но с Санькой о женщинах не очень-то поговоришь, он у нас не дорос до таких интересов.
Кеша болтал и болтал, и никак не мог остановиться. Сашка сначала незаметно толкал его локтем, потом перестал – и толкать перестал, и слушать. «Дурак ты, Кеша. Сидишь, лапшу девчонке на уши вешаешь, а зачем? Ну, влюбится она в тебя и что? Женишься и приведёшь к нам в развалины? Или к бате твоему на ферму? Ей другая жизнь нужна»…
