Сигруд проводит почти неделю с Ивонной и Тати. Он почти все время в доме, потому что Тати тоже там. Он отчаянно нуждается в исцелении и отдыхе, но еще и в том, чтобы просто пожить какое-то время на одном месте. Он знает, что скоро им придется отсюда уехать.
И все же Тати избегает его, как чумы. Девушка ведет себя как призрак и находит способы не встречаться с ним в достаточно тесном фермерском доме. Это его тревожит.
– Я ей не нравлюсь, – говорит он однажды вечером Ивонне.
– А должен?
– Ну… да? Я рисковал жизнью, чтобы попасть сюда ради нее.
– Ты привидение из прошлого ее матери, – говорит Стройкова. – Ты напоминаешь ей о матери и о том, что она на самом деле не знала Шару. Конечно, она тебя ненавидит. Ты знал Комайд лучше, чем она когда-либо. И ей тебя уже не опередить.
Откровение поражает и удручает Сигруда. Потерять любимого человека – это одно. Потерять того, кого ты любил, но никогда по-настоящему не знал, – совсем другое.
– Завтра я поеду в город, чтобы купить побольше дурацких книг для Тати, – говорит Ивонна. – Клянусь, она за день прочитывает толстенные фолианты… Конечно, снова зайду на телеграфную станцию. Ты знаешь, когда должен прийти ответ от Матушки Мулагеш?
– Нет. Я не знаю.
Ивонна сует в очаг на кухне очередное полено.
– Ты подумал о том, куда мы отправимся?
– Подумал, – говорит Сигруд. – Но…
– Что?
– Но кое-какие идеи у меня есть.
После того как утром Ивонна уезжает в город, Сигруд не знает, куда себя деть, так что он сидит на заднем крыльце, разбирает и чистит винташ «Камаль», который выбрал для себя. Это для Сигруда медитативное занятие: он разбирает и чистит оружие, как будто разбирает и чистит, а потом снова собирает собственный разум. Он это делает снова и снова, прислушиваясь к блеянью овец, ветру в холмах и щелчкам, с которыми каждая деталь винташа встает на место.
– Думаю, она уже чистая, – раздается за спиной.
Он поворачивается и видит Тати, которая смотрит на него через окно. Он ей кивает и продолжает свое занятие.
Она открывает дверь, выходит без единого слова и садится на один из деревянных стульев на крыльце. Молча наблюдает за ним почти десять минут.
– Зачем ты это делаешь?
Дрейлинг вставляет на место ось фиксатора обоймы.
– «Плохих положений не бывает, – цитирует он. – Только плохое снаряжение». Я должен знать это оружие, каждую его часть и каждую деталь, лучше себя самого, если намерен использовать его с умом.
– Моя мать научила тебя этому?
Сигруд медлит с ответом. Потом качает головой.
– Нет. Твоя мама не очень-то любила огнестрельное оружие.
– Правда?
– Правда, – твердо говорит Сигруд.
Тати немного поворачивает стул, чтобы смотреть ему в глаза.
– А что она любила?
Он вставляет ударник обратно в ствольную коробку затвора. Секунду-другую размышляет, потом говорит:
– Документы.
– Документы?
– Да.
– В каком смысле «документы»?
– Все, что Шара читала, – говорит Сигруд, – она запоминала. Или так казалось. – Он вставляет в затвор пружину выбрасывателя и боек. – Документы по истории. Документы о людях. Документы о документах. Это все хранилось у нее в голове до нужных времен. Возможно, она изучила лишь основы огнестрельного оружия, потому что слишком много места в ее памяти занимали документы.
Какое-то время Татьяна молчит. Сигруд работает в благословенной тишине. Он не знает, что заставило ее прийти и поговорить с ним сейчас, но решает лишь отвечать на заданные вопросы. Она как робкая лань, и ему не следует делать резких движений.
– Чем вы оба занимались? – в конце концов спрашивает она.
