– Это больно! – кричит она, изумленная и разгневанная. – Это так больно!
– Прижимай крепко, – говорит Сигруд.
– Я прижимала!
– Значит, еще крепче.
Она сверлит его взглядом, ищет осуждение или снисхождение. Не находит. Хмурясь, Тати поднимает винташ и снова стреляет, на этот раз слишком рано.
– Ух… – говорит она, вращая плечом. – Больно… И я снова промахнулась. Почему я промахиваюсь?
– Если бы ты попала в одну из этих банок со второго или первого выстрела, я был бы поражен, – говорит Сигруд. – Мы здесь не для того, чтобы учиться меткости, Тати. Это все равно что ждать от человека, который впервые сел за руль, победы в автогонках. Я хочу, чтобы ты поняла, как работает машина. Что она делает и как это ощущается. Больше ничего.
Поразмыслив, она кивает. В течение следующих секунд опустошает обойму. Все мимо. Но с каждым новым выстрелом у нее прибавляется уверенности.
Она тратит еще три обоймы и в середине четвертой наконец-то попадает в банку.
– У меня получилось! – изумленно восклицает Тати. – Получилось!
– Получилось, – говорит Сигруд. Это была, скорее всего, не та банка, в которую она целилась, но дрейлинг не отнимает у девушки победу.
– Ух, как болит плечо. Я когда-нибудь к этому привыкну?
– Привыкнешь, – говорит Сигруд. – Или нет. Все зависит от тебя. Хочешь продолжить?
Она размышляет.
– Да.
Он кивает на банки.
– Хочу, чтобы ты попала в каждую хотя бы один раз.
У нее от изумления открывается рот.
– В каждую?!
– Да.
– Ты же вроде бы сказал, что мы не будем учиться меткости!
– Если человек хочет учиться, у него должна быть цель. Можешь подойти чуть ближе, если пожелаешь.
– Но… у нас боеприпасы не закончатся?
– Ну, у тети Ивонны их довольно много. Это меня не касается. Я хочу, чтобы ты поняла, каково это – поразить все мишени.
– Но у меня болят руки.
– Тогда они должны стать сильнее.
Она обиженно зыркает на него.
– Или ты хотела сегодня заняться чем-то другим? – спрашивает Сигруд.
Ворча, Тати проводит следующие два часа, стреляя из «Камаля». Она жалуется, что это больно, утомительно и уныло. Сигруд не возражает – она, безусловно, права. Но в ответ на ее жалобы он молчит. Он ждет и наблюдает. Всякий раз она берет винташ и пробует опять.
У нее получается одновременно лучше и хуже. Она понимает, как работает винташ, но теперь верхняя часть ее тела устала. «Но она должна и этому научиться, – думает Сигруд. – Как стрелять, когда у тебя силы на исходе».
Наконец она поражает последнюю банку. Когда она хрипло и измученно вскрикивает от радости, Сигруд улыбается.
– У тебя получилось, – говорит он.
– Наконец-то, – отвечает Тати. – Пропади оно все пропадом, ну наконец-то.
Сигруд вскидывает брови, делая вид, что не заметил этого чрезмерного увлечения взрослым языком. Он ждет, пока она поставит винташ на предохранитель, потом забирает оружие и показывает, как вытащить обойму.
– Давай что-нибудь поедим.
Они сидят в лучах заката и едят черный хлеб с ярко-желтым сыром.
– Мама не позволяла мне делать ничего подобного, – говорит Тати с набитым ртом. – Она не разрешала мне заниматься опасными вещами или… ну, я не знаю. Развлекаться. Казалось бы, она должна была научить меня этому.
Сигруд качает головой.
– У Шары была нелегкая жизнь. Ненормальная. И она точно не развлекалась. Думаю, она хотела, чтобы твоя жизнь была другой.
Тати вздыхает, как самый настоящий подросток.
– Снова-здорово. Я как зверь в клетке, которого кормят по расписанию.
Сигруд отламывает еще кусок сыра. Ему вновь приходит в голову, что это может оказаться правдой: вдруг Шара, опасаясь истинной природы своей дочери, загнала ее в ловушку, как волка? Ему трудно представить, чтобы Шара пошла на такое, но за тринадцать лет человек способен измениться. И Шара могла знать больше, чем он.
– Почему ты плакал, когда впервые пришел сюда? – спрашивает Тати.
– Что? – удивляется Сигруд.
– Когда ты только пришел и тетушка соорудила очаг на крыльце для тебя. Я вышла на тебя посмотреть, и ты плакал.
– Я… – Он опускает свою тарелку. – Я не был уверен, что это произошло на самом деле.
– Что произошло?
– Я… увидел сон. О моей дочери. Она… Она умерла некоторое время назад.
– О-о, – говорит Тати. – Мне очень жаль.
Сигруд кивает.
– Какой она была?
– Молодой. Умной. Даже гениальной. Она читала много книг. Возможно, она бы тебе понравилась. По крайней мере я так о ней думаю. Я провел с ней очень мало времени, и у нас были сложности. – Он недолго молчит. – Я не узнал ее так хорошо, как хотел бы узнать.
