– Тем, чем нам приказывали заниматься, – говорит он. – В основном.
– И все?
Он вставляет пружину отражателя.
– И все.
– Из того, что писали в газетах, – говорит Тати, – я бы сделала вывод, что ваша работа была… грандиознее. Авантюрнее.
– Ничто так не романтизируют, как войну, – отвечает Сигруд. – Но война – это в основном ожидание. Ожидание приказов, ожидание движения, ожидание сведений. – Он в задумчивости откидывается на спинку стула. – Я мог бы измерить свою жизнь бессонными ночами, которые провел в пустых комнатах, таращась в окно.
Он возвращается к работе. Через некоторое время говорит:
– Похоже, ты очень любишь читать.
Тати поджимает колени к груди и смотрит на детали винташа на крыльце.
– Ага. Экономика. – Она вздыхает. – Вот в чем я хороша.
– Кажется, ты не очень довольна тем, в чем именно ты хороша.
– Из-за этого мы с мамой… возникли разногласия. Она сказала, у меня талант. Наняла много учителей. Больше, чем у меня было к тому моменту. А их было и так немало. Это же в общем-то просто гадание. Попытки нарисовать вещи, которые еще не существуют. – Она теребит оторвавшийся кусок обивки стула. – Мельчайшее изменение процентной ставки или сырьевой цены – что они меняют? Вот и все.
– Скучаешь по друзьям?
– По некоторым. На самом деле моими подругами были только дочери госпожи Гошал, Сумитра и Лакши. Госпожа Гошал, наша экономка, долгое время прожила в усадьбе. Я встречаюсь с ними летом или на праздники. Встречалась. – Она сурово глядит на Сигруда. – Они ходили в обычную школу. Я нет. Мама нанимает для меня учителей. То есть нанимала. Как странно говорить в прошедшем времени о человеке, в чью смерть ты еще не веришь.
Сигруд вставляет отражатель в отверстие в зеркале затвора. Внезапно оказывается, что он может представить себе многое из жизни Тати: ребенок, которого вырастили взрослые, со взрослыми друзьями и очень смутными представлениями о детстве. Он видит это по тому, как она разговаривает, используя взрослые формулировки и слова, но ощущение такое, словно она пытается танцевать, основываясь исключительно на инструкциях в каком-нибудь буклете.
– Она тебе нравилась? – вдруг спрашивает Тати. – Я имею в виду мою маму.
Сигруд замирает и медленно поднимает на нее взгляд, смотрит в ее большие, темные глаза.
– Она была лучшим человеком, которого я когда-либо знал, – говорит он.
Тати удивленно моргает.
– Ух ты.
Он на мгновение задумывается, устремив взгляд на суровые леса, а потом говорит:
– Я тебе завидую.
– Почему? – спрашивает Тати, еще сильней удивляясь.
– Ты узнала, какой она была в мирное время, – говорит Сигруд. – Когда не боялась, не волновалась и не выполняла приказы. Когда просто была собой. Я не видел Шару такой. И меня очень печалит, что я все это пропустил. – Он смотрит на девушку. – Мне очень жаль, что так получилось с твоей мамой.
– Спасибо. – Тати сглатывает. Ее дыхание учащается. – Ты убьешь людей, которые убили ее?
Сигруд на миг задерживает на ней взгляд. Потом возвращается к своей работе, вставляя выбрасыватель в затвор.
– Я это уже сделал.
– Ты… ты что?
Сигруд, не отвечая, кладет затвор тыльной стороной на крыльцо, выравнивая отражатель.
– Ты кого-то убил? – потрясенно спрашивает Тати.
– Да, – говорит он.
– В самом деле?
– Да.
Она смотрит на дрейлинга, пока тот заканчивает собирать затвор «Камаля», что занимает некоторое время.
– Ты этого стыдишься? – спрашивает она.
– Я… не знаю. – Он кладет затвор в сторону и смотрит на нее. – Отчасти.
Она встречает его взгляд, потом смотрит вниз, на доски крыльца, дыша все чаще и чаще.
– Надеюсь, ему было больно. Тому, кого ты убил.
Сигруд хмурится и отворачивается.
– Что? – говорит Тати. – Разве это неправильно, хотеть такого?
– Наверное, нет. Будь я на твоем месте, хотел бы того же.
– Тогда в чем дело?
Дрейлинг вспоминает, как Шара однажды сказала ему: «Насилие – часть нашего ремесла, да. Это один инструмент из многих. Но насилие – это инструмент, который после одного-единственного использования будет умолять тебя применить его снова и снова. И вскоре ты обнаружишь, что используешь его против того, кто этого не заслужил».
В мгновение ока он вспоминает ее: девушку-солдата из форта Тинадеши, не старше Тати. Он вспоминает ее распахнутые от ужаса глаза и то, как вспарывал ей живот, ослепленный яростью…
Он возвращается к винташу.
– Не следует искать в этом мире уродство. Его здесь предостаточно. Ты найдешь его довольно скоро, или оно найдет тебя.
Тати некоторое время молчит. Затем она говорит:
– Но постой… если ты убил его… если ты уже убил человека, который убил маму… – Она подается вперед. – Тогда я могу вернуться домой? Все кончено?
– Будь оно так, – говорит Сигруд, – по-твоему, я бы тебе об этом не сказал?
– Но кто остался? Кто еще может…
– Я убил убийцу, – поясняет он. – Но тот действовал не в одиночку. Мы должны быть осторожны.
– Как долго?
– Пока есть необходимость быть осторожными.
