Как и все люди, Князев хранил в своём шкафу множество скелетов, у него было много тайн, была неприглядная сторона его жизни, о которой он не хотел рассказывать Даше и в принципе вспоминать. Ему казалось, что это касается только его одного, и делиться с другими, даже с родными, совсем не хотелось. Старые раны давно сошли, превратившись в уродливые шрамы, которые теперь Даша Юдина медленно расковыривала, надеясь отыскать в них правду. Но он понимал, что если он действительно хочет услышать от Даши согласие, то он обязан дать ей ответы.
— Прости. Я сорвался.
Он закрыл глаза и тяжело выдохнул, явно пытаясь мысленно заставить себя успокоиться. Он не собирался пугать Дашу ни своим ответом, ни своим поведением, но по ее виду понял, что ему всё-таки это удалось. Как оказалось, говорить правду, от которой так долго он пытался скрыться, ужасно тяжело.
Кивком головы попросив Дашу следовать за ним, Артем обошел машину, открыл багажник, закинул пистолет внутрь, а сам присел на самый край. Юдина тут же умостилась рядом с ним, взяла его за руку, сплела их пальцы вместе и пристально поглядела на него. Но Артем предпочитал смотреть куда угодно, только не на нее, разве что чуть сжал ее пальцы в своих.
— Спрашивай, — тихо произнес он, чувствуя себя как на исповеди.
Девушка явно не ожидала, что он все-таки решится на это, а потому несколько растерялась. Она опустила взгляд и пару секунд сидела молча и явно подбирала слова, задумчиво пожевывая губы. Наглеть и спрашивать «в лоб» ей совершенно не хотелось, поэтому она осторожно придумывала вопросы, чтобы не слишком задеть Артема. Она почувствовала, как Князев мягко погладил подушечкой пальца ее шрам на ладони, и едва сдержала улыбку. Потом, все еще не глядя на него, осторожно спросила:
— Ты воевал, да?
Артем молча кивнул.
— Почему сразу тогда не сказал? Помнишь, тогда, на той тайной квартире? Ты сказал, что не воевал.
— Думал, ты не запомнишь.
— Ну вообще тебя не только Серега выдал, но и шрамы. И все же, почему сразу не сказал?
— А кто захочет говорить об этом? Это для вас мы герои, но мы-то знаем, что никакие мы не герои, мы чертовы убийцы. Легче отрицать, легче забыть и не вспоминать. Война — это всегда больно.
— Как долго?
— Почти два с половиной года. Учебка в Фергане, подготовка, потом на год с лишним в Афганистан и еще пару месяцев в тылу — нас долго выпускать не хотели. Мы там до последнего сидели.
— И что там было?
— Ад. Не все время — поначалу во время учебы было даже весело, но потом… Мы убивали, нас убивали. Это был самый настоящий ад.
— Это началось тогда, на войне? Это война сделала тебя таким? Ну, все эти приступы агрессии или что там… Что это вообще такое?
Артём посмотрел ей в глаза, не в силах ответить на ее вопрос. Воспоминания, о которых он так давно пытался избавиться и о которых предпочитал забыть, сразу же навалились на него тяжелым грузом.
— Не совсем, но в целом — да. В такие моменты мозг у меня отключается, я действую по инстинкту. Если начать думать, можно умереть. Любые мысли отвлекают. Не важно: о жизни, о морали, о совести — на войне все это может убить тебя. Стоит отвлечься — и ты погиб. Вместе с головой отключается и все остальное. Ты просто начинаешь выживать, жить инстинктом, уже не особо контролируя себя. Ты не думаешь о том, какой ценой ты достигнешь результата, ты думаешь только о том, как вывести отряд из окружения или как выполнить приказ сверху. Либо ты, либо они. Либо ты дерёшься, либо едешь домой в свинцовом ящике. Иначе никак. Этому меня научили там. Точнее, я сам этому научился. По-другому там никак.
— И поэтому ты убивал?
— Да.
— Скольких?
— Не знаю.
— Как это?
— Вот так. Сотни, тысячи… Невозможно сосчитать мирных жителей кишлака, который вы сожгли после того, как отправившегося туда за спичками безоружного бойца вернули спустя пару дней по частям в нескольких мешках. И это лишь один из всех случаев… Конечно, на моих руках кровь не только мирных, но и моджахедов, душманов и прочей всякой нечисти. Вот только… Мои руки в крови даже сейчас, в мирное время. Мне не отмыться от грехов прошлого.
— Война сделала тебя… таким.
— Не совсем. Это было во мне и раньше, просто открылось именно на войне. И это осталось во мне с тех пор. Конечно, оно никуда и не уйдёт никогда — теперь это часть меня, от которой мне никуда не деться. Разве что учишься немного контролировать это, чтоб совсем не съехать с катушек. Работа в ОМОН немного помогала, ведь там можно было выпустить пар. Но… но это не работает в мирное время. Может, ты и уехал от войны, но она осталась в тебе самом. Так что никуда от неё не денешься.
— А как ты вообще на войне оказался? Тем более вместе со своими?
— Натворил делов… Серьезных делов. Кто знает, чем бы все кончилось, если бы Данька Ткачук не помог мне отчалить в армейку, и если бы Афган не заплатил за то, чтоб нас отправили куда подальше, а не оставили где-то штабными крысами сидеть. Призыв-то тогда уже закончился… В лучшем случае — сидел, сейчас бы уже наверно вышел. В худшем — грохнули бы.
— Что ты сделал?
— Да так… Одному важному индюку по рогам надавал.
