Дом был довольно старый, построенный, видимо, в шестидесятых годах, когда из архитектуры уже ушла сталинская мода на помпезность, но сохранилось стремление возводить здания солидными и основательными. Жанна удобно расположилась на широком подоконнике окна, находившегося в пролете между этажами. Пролеты были большими. К тому же шахта лифта располагалась посередине подъезда, и с площадки, где находились двери квартир, ее совсем не было видно. Она вспомнила, как возмущалась, когда приезжала раньше, в начале девяностых годов в Москву, к родителям, и, поднимаясь пешком на их третий этаж – лифт тогда часто не работал, – натыкалась на бомжей, которые прочно обосновались в их доме. Дом был такой же, как у Сергея, только находился в другом районе Москвы. Сколько ни пытались жители подъезда бороться с этим злом, но ничего сделать не удавалось. Кошек и бомжей как магнитом притягивало в их дом. Теперь Жанне стало понятно, почему это происходило. В какой-нибудь блочной многоэтажке дует изо всех щелей так, что даже в квартирах вечная стужа. К тому же, разве там есть такие удобные подоконники, где можно вполне обосноваться как на кровати?
В это время внизу в подъезде хлопнула сначала входная дверь, потом металлическая дверь лифта, в шахте натужно загудело, и снизу вверх поплыла темная кабина.
«Господи! Это наверняка Сережа! Сразу выйти? Нет, там, на площадке, темно и вообще кошками воняет! Пусть уж он зайдет в квартиру, а я потом позвоню, как задумано».
Кабина остановилась чуть ниже ее, как раз на четвертом этаже.
«Сережа!» – поняла она, и сердце сорвалось и ухнуло куда-то вниз, но ей было уже не до него. Дверца лифта захлопнулась с противным металлическим лязгом.
– Осторожно, смотри опять во что-нибудь не вляпайся, – услышала она Сережин голос.
– А ты же хотел поговорить с ней, – ответил звонкий женский голос. – Что она здесь развела столовую для кошек. Ладно, блюдце с молоком, это еще ничего. А в прошлый раз по всей площадке рыбьи кости были разбросаны.
Голос показался Арине знакомым. Она осторожно выглянула из своего убежища. Внизу на площадке стоял Сергей, а рядом с ним спиной к Жанне, какая-то женщина. Как будто почувствовав что-то, она повернулась и подняла голову. Это была Александра Буренкова.
Натужно заскрипев, открылась дверь. Сергей пропустил Буренкову внутрь квартиры и вошел следом за ней. Дверь захлопнулась. И снова наступила тишина. Вернее, не совсем тишина, так как рядом что-то громко стучало. Жанна испуганно оглянулась. Но тут же поняла, что это ухает ее сердце, и этот гулкий звук отдается в висках. Жанна снова присела на подоконник и постаралась взять себя в руки.
«Вот и все! Как просто и банально! А я… Какая же идиотка! Примчалась! Все бросила! Сижу в этом вонючем подъезде. Как какая-нибудь истерическая барышня-институтка. Сюрприз ему, видите ли, решила устроить. Устроила. Себе. Интересно, давно они вместе? Хотя какое это имеет значение. Ясно, что она живет с ним здесь. Или бывает регулярно. А может, позвонить в дверь и зайти? А зачем? Только еще не хватало мелодраматических сцен. Нет. Все. Надо идти».
Оставался еще вопрос, куда идти. В Москве у нее никого не было. Родители Жанны умерли в середине девяностых, с оставшимися в живых родственниками со стороны отца она никогда не была в близких отношениях. Оставалось одно – найти место в гостинице. Остановив машину, Жанна попросила отвезти ее куда-нибудь. Водитель привез ее к «Украине». Слава богу, свободный номер нашелся.
Ей казалось, что когда она наконец окажется в номере, разденется, умоется, выпьет горячего чая, то сможет собраться с мыслями и понять, что же произошло и как ей быть дальше. Но когда она захлопнула за собой дверь номера, то вдруг почувствовал такую боль, что, не раздеваясь, присела на кровать. Там, в подъезде, и потом, когда ехала в машине, она испытала целую гамму чувств. Сначала радость – когда наконец приехал Сергей, потом удивление – он не один! Затем испуг – вдруг ее увидят и, наконец, когда захлопнулась дверь, гнев. Гнев захлестнул ее, не давал нормально вздохнуть. Гнев на Сергея, на Буренкову, на себя за то, что оказалась в такой дурацкой ситуации. Но теперь гнев ушел, и нахлынула боль. Она замечала: так с ней бывало почти всегда, когда случалось действительно что-то драматическое. Как будто сначала она не сознавала, что происходило в действительности. Так было, когда умерла мама. Она проявила чудеса энергии: организовала похороны, устроила поминки. И только после ухода гостей, она вдруг с ужасом поняла, что теперь одна на этом белом свете, и мамы, самого дорогого и близкого для нее существа, уже никогда не будет рядом с ней. И тогда пришла боль и пришли слезы.
Вот и сейчас: боль вдруг так скрутила ее, что Жанна, не раздеваясь, легла на кровать и застыла. Она долго лежала так, вся съежившись, поджав под себя ноги и прижав руки к животу, без единой мысли в голове. Пока ее не сморил сон.
