— Что вы думаете, глядя на нее? — спрашивает Рада.
— Она могла быть одним из моих людей.
— Интересно. Позвольте спросить: и как вы при этом себя чувствуете?
— Чувствую? Чувствую, что хочу отыскать того, кто это сделал.
— Вы чувствуете, что ответственны за нее, да? Больше, чем за какого-то другого человека?
— Естественно.
— Почему?
— Мы попросили этих ребят приехать сюда с другой стороны света. Позвали, чтобы они сражались за нас и работали на нас. Кто-то же должен за ними присматривать.
Тоненький голосок в ее голове сообщает: «Ага, поэтому ты и ушла с работы, а ведь она бы им как раз очень помогла».
«Заткнись, — думает Мулагеш. — Ну и как оно, быть одинокой? Лучше тебе? Заткнись!»
— Вы явно много думали над этим, — говорит Рада, продолжая работу. — Очень немногим свойственен такой уровень саморефлексии, генерал. Мы — прекрасные, странные существа, внутри нас огонь, шум, мы способны на безумные поступки и дикие страсти. — Тут она берет в руки что-то вроде миниатюрной пилы. — Но когда мы задумываемся о нашем существовании, мы предстаем перед собой как спокойные, сдержанные, рациональные, способные к самоконтролю… И все время забываем, что мы полностью зависим от этих мятежных, тайных систем — и их элементов, конечно же. А когда элементы берут верх и тоненький язычок пламени внутри нас гаснет… — Раздается неприятный звук. — Рада отделила от тела что-то, что не желало быть отделенным. — Что же потом? Оглушающая тишина — вот и все, наверное…
Мулагеш не может удержаться — все-таки этот предмет давно ее занимает — и спрашивает:
— Вы не верите в жизнь после смерти?
— Нет, — отвечает Рада. — Не верю.
— Странно это слышать от континентки.
— Возможно, Божества некогда что-то такое для нас и устроили, — говорит Рада. — Но их больше нет, не правда ли?
Мулагеш не решается высказать свои сомнения в этом вопросе.
— Я представляю, как мертвые расстроились, когда их посмертная жизнь испарилась… — замечает Рада. — Это как игра, — тихо продолжает она. — Неважно, как ты играешь, все равно в конце счет не в твою пользу.
— Конец не самое главное, — говорит Мулагеш.
— Разве? Я думала, вы солдат. Разве это не ваша цель — положить конец жизни? Разве не ваш долг делать вот это, — и она постукивает по телу, — из врагов?
— Вы превратно понимаете наши цели, — пожимает плечами Мулагеш.
— Тогда прошу, — поднимает глаза Рада, — просветите меня.
А ведь она не иронизирует и не нападает. Она просто хочет продолжить разговор на интересующую ее тему — так же как она прослеживает взрезанную вену внутри препарируемого трупа.
Хирургический кабинет погружается в тишину — Мулагеш думает над ответом. Тишину нарушает лишь тихий звон Радиных инструментов и шелест дождя за окнами.
— Все забывают, что самое важное слово, — говорит наконец Мулагеш, — это «служить».
— Служить?
— Да. Служить. Это служба, а мы, солдаты, — служим. Естественно, когда люди думают о военных, они сразу представляют, что мы захватываем. Территорию, страну, город, сокровища. Мы забираем у врага жизнь и кровь. И это весьма абстрактная идея, идея «захвата», она очень привлекательна, словно мы, какие-то пираты, бряцающие оружием, нападаем на людей и запугиваем их. Но настоящий солдат, я думаю, не захватывает. Он отдает.
— Что отдает?
— Что угодно, — отвечает Мулагеш. — Все, если уж на то пошло. Мы — служим, как я сказала. Солдат служит не для того, чтобы забирать. Мы трудимся не для того, чтобы что-то иметь, мы трудимся ради того, чтобы у других что-то было. Клинок — не хороший друг солдата, это ноша, причем тяжелая, и им надо пользоваться осторожно и с осмотрительностью. Хороший солдат сделает все, чтобы не убивать. Этому нас учат. Но если придется, то да, убиваем. И когда убиваем, то отдаем частичку себя. Потому от нас этого требуют.
— А что за частичку себя вы отдаете, как вы считаете? — спрашивает Рада.
— Душевное спокойствие, наверное. Убийство отзывается в нас эхом. Которое никогда не умолкает. Возможно, те, кто убивает, и не знают, что что-то потеряли, но это все равно происходит.
— Да, это так, — тихо говорит Рада. — Все смерти отзываются эхом. А некоторые и вовсе высасывают из тебя всю жизнь.
Слыша это, Мулагеш вдруг понимает, что эта женщина некогда лежала под обломками обрушенного дома в окружении трупов родных и близких. Лежала в темноте вместе с ними долгие дни. Возможно, Рада Смолиск так и не вышла из тьмы к свету, она пытается высвободиться, но тьма прочно держит ее. Хирургия, гуманитарная помощь, вскрытия, даже таксидермия — все это попытки пощупать пальцами первоматерию жизни, изучить ее — и так отыскать разгадку и ключ от темницы, чтобы впустить в нее свет.
А может, Рада Смолиск чувствует себя комфортно только в обществе мертвых. Она не заикается и прекрасно знает предмет, а наяву, когда рядом Сигню и Бисвал, тут же превращается в дрожащее, нервное существо, выдернутое из привычной обстановки. Если смерть отзывается эхом, к этому, наверное, можно привыкнуть. И даже полюбить этот шум. Так, как Чудри окружила себя рисунками и набросками на темы проклятой истории этой проклятой страны.
