— Во имя всех морей… — Она захлопывает дверь и бросает плащ на кровать. — И что, в этом огромном здании не нашлось тебе места, чтобы сожрать целых трех кур?
— Нет! Везде на меня бы таращились! Или вокруг бегали бы слуги со своими вопросами: вам того надо или того не надо… Они со мной обращаются как с бомбой с часовым механизмом. Поэтому я выбрал твою комнату. Здесь меня никто искать не будет.
— Проклятье! Уж я-то точно не стала бы! Ох, ты только посмотри, весь ковер куриным жиром заляпан…
— А зачем ты хотела меня видеть? — Он затыкает кувшин пробкой. — Сигню тут сказала — по линии министерства, но, честно говоря, я так и не понял, иронизировала она или нет.
Мулагеш плюхается в кресло рядом с камином.
— Да я даже не знаю, как это вслух сказать — а то подумаешь, что я дура. Или рехнулась. Или еще хуже: я сама себя послушаю и решу, что рехнулась.
— Шара такое говорила, когда мы только начинали работать, — замечает Сигруд, — со всякими божественными штуками.
И он смотрит на нее, приподняв бровь:
— В общем, я с большим вниманием слушаю тебя.
В комнате повисает молчание. Мулагеш поднимает руку. Сигруд все так же молча перекидывает ей кувшин. Она ловит его, выдирает пробку зубами, сплевывает ее в огонь и делает большой глоток.
Потом прикрывает глаза.
— Пойло из пшеницы, — хрипловато выговаривает она наконец. — Такое не для салаг.
— Да я б сказал, что не всякий дрейлингский морской волк такое пьет, — замечает Сигруд, пока Мулагеш снова прикладывается — и хорошо прикладывается — к кувшину. — Что-то мне подсказывает, что у тебя… э-э-э… плохие, м-да, новости.
— Угу. Да. Плохие.
В комнате снова воцаряется молчание.
— Я хотела, чтобы ты меня выслушал не как канцлер другой страны, — говорит Мулагеш, — а как бывший оперативник. И друг.
— В смысле, ты просишь не использовать полученную информацию против тебя и твоей страны.
— Ну да. Сможешь?
Сигруд пожимает плечами.
— У меня всегда хорошо получалось отделять одно от другого. И, если честно… работа канцлера никогда не была мне по душе.
И она рассказывает. Рассказывает все как на духу: про Чудри, про убийства, про надругательство над телами, про вставшего из моря призрака, который выглядел точь-в-точь как Вуртья, про видение нездешнего города в океане. К ее огромному облегчению, Сигруд не смотрит на нее как на окончательно съехавшую с катушек. Он просто сидит, помаргивая единственным глазом, словно старые сплетни слушает.
— Так, — медленно выговаривает он, когда она заканчивает рассказ.
— Так.
— Ты… м-м-м… ты думаешь, что созданное Вуртьей посмертие, этот Город Клинков, до сих пор существует.
— Да. Ты… ты мне веришь?
Он попыхивает трубкой, выпуская огромные клубы дыма.
— Да. Почему нет-то?
Отлично. Мулагеш решает, что лучше не распространяться насчет причин, по которым нормальный человек ей бы ни за что не поверил.
— Я видела это, Сигруд. Своими глазами. Трудно описать, что это было, но я… уверена в том, что оно — реально. И они все там, все эти вуртьястанцы, которые жили, сражались и умирали. Это… это целая армия, Сигруд! Я не понимаю, как так получилось, но они — они там. В том городе.
— А сейчас, как ты считаешь, они… как бы ловчее выразиться… проникают к нам?
— Да, я подозреваю, что это так. Меня к ним, как бы это сказать, выбросило. Вот и их может так выбрасывать. С той стороны к нам.
— И именно адепты совершили все эти убийства.
— Да, — говорит Мулагеш. — Перебили целую семью, разделали трупы, и все срезы такие чистые. Это не под силу обычному человеку. А вот удар их клинка способен развалить ствол старого дуба как тонкую соломинку.
— Но как они сюда проникают, эти адепты?
— Я вот все думаю о той женщине, которая стояла у угольных куч, — говорит Мулагеш. — Думаю, это как-то с ней связано. Она, верно, нашла способ открыть, я не знаю, дверь туда. И впустила их. И я думаю, что это она разделала то тело, чтобы сбить меня со следа.
— И хотя ты этого не говорила, — медленно произносит Сигурд, — но, похоже, ты считаешь, что эта женщина и есть Сумитра Чудри.
Мулагеш молчит. Ветер бьется в оконные стекла.
— Да, — тихо отвечает она. — Да, считаю. Я видела рисунки в ее комнате, все это безумие, все эти обезображенные тела, которыми она разрисовала стены… И она знает о божественном больше любого человека в Вуртьястане. И потом, кому еще выгодно, чтобы я считала ее мертвой? Только ей.
— Ты полагаешь, она безумна? Иначе с чего ей так поступать?
— Я не знаю, почему она это делает. Но да, сумасшествие — первое, что приходит мне в голову.
— А какая у нее может быть цель? Зачем ей убивать всех этих людей? Целую семью?
— Я не знаю, что у нее на уме. Но она, похоже, тренируется, как-то совершенствуется, что ли. Оттачивает технику, проводит ритуал за ритуалом. И я думаю, что это как-то связано с тинадескитом — мы его нашли на месте первого убийства.
— Руда из шахты, — говорит Сигруд. — Той самой, что обрушило Божество.
