Внезапно в окна хлынул яркий солнечный свет, а вертикальное ускорение вдавило в кресла — поезд выскочил из тоннеля и теперь, как вагонетка в «русских горках», стремительно взлетал по дуге на высокую решетчатую эстакаду. Мы поднимались все выше и выше, и перешли в горизонталь на высоте метров, наверное, пятидесяти. Отсюда открывался широкий, но довольно скучный обзор — внизу развернулась практически пустая равнина, кое-где размеченная прямоугольниками сельскохозяйственной деятельности. Разнообразила его только такая же конструкция, идущая рядом. На наших глазах по ней просквозил встречный состав.
— Смотрите, смотрите! — Андрей показал вниз, и я разглядел валяющийся на земле под параллельной эстакадой разбитый всмятку поезд.
Это не добавило оптимизма, но деваться было некуда. Тем более что наш вагон летел ровно, не раскачиваясь, с тихим ненавязчивым гулом моторов и очень, очень быстро. Я смотрел в окно и видел периодически вспухающие на земле облачка выбитой вверх земли. Сами метеориты — или что это там такое падает, — разглядеть было невозможно, слишком быстрые. Странно, что от них не оставалось следов в атмосфере, как будто они возникали сразу у земли. Хлоп — и только брызги.
Эстакада пошла вниз, вызывая внутри неприятное чувство падения, и вскоре поезд с легким хлопком влетел в тоннель. За окнами снова стало темно, а пассажиры завозились, готовясь к выходу.
— Кажется, куда-то прибыли… — сказал Борух.
У меня же нарастало чувство близкого репера, похожее на… Да ни на что не похожее, не знаю, с чем сравнить. Просто я в какой-то момент понял, что он вот там, не очень далеко, и становится ближе, о чем и сообщил остальным.
Поезд, замедляясь, вкатился на платформу станции — совершенно такой же, как та, с которой мы выехали. Прошипели двери, уезжая вверх, часть пассажиров вышла, часть осталась — видимо, не конечная. Мы, конечно, вышли. Судя по ощущениям, до репера оставалось с полкилометра, не больше.
Мы поднялись наверх по длинной широкой лестнице, вышли из стеклянных раздвижных дверей и просто пошли по улице. Редкие пешеходы, еще более редкие машины — довольно скучного утилитарного дизайна и неярких цветов. На мой беглый взгляд, этому срезу вообще присуща блеклость и невыразительность. Одежда, интерьеры, архитектура — все спокойное, однообразное, очень умеренно и унитарно украшенное. Вот и помещение с репером оказалось точно таким же, как и то, в которое мы попали в начале. Только без дырки в полу и крыше. Вписанная в большой зал купольная ротонда, посередине которой стоит обрамленный невысоким бордюрчиком черный цилиндр.
Здесь нас ждали.
Если судить по моему скудному и достаточно специфическому опыту, в большинстве срезов догадывались, что репер — это не просто черная цилиндрическая фигня из странного камня. Где-то их засекречивали и прятали, ковыряя в меру развития местной науки в тайных лабораториях, где-то выставляли как религиозные символы, где-то ставили в музеи, как неведомые артефакты, где-то подбирали тот или иной ключик к технологии резонанса… Трудно сказать, как к ним относились здесь. Зачем они поставили его в специальном зале — или, как вариант, построили зал вокруг него.
Вокруг репера собралась странная компания — трое стариков, десятка два детей и три беременные женщины средних лет. При виде нас, старцы шагнули вперед, встав между нами и репером. Если они хотели нас остановить, то просчитались — я спокойно дотягивался до него там, где стоял, и мог запустить резонанс, не приближаясь вплотную. Так что я на всякий случай достал планшет и активировал его, прикидывая структуру. Седой дед, которому на вид было лет тыща, сделал шаг вперед и обратился к нам на неизвестном языке.
— Извини, дедуля, — покачал головой Борух. — Нихрена не понятно. Не говорим мы по-вашему.
Деды переглянулись, перекинулись парой слов, покивали и вперед вышел другой старикан, чуть моложе.
— Вы быть Коммуна? — сказал он с чудовищным акцентом.
— Да, — кивнула Ольга.
— Мы важный… просьба, требование, дело.
— Говорите.
Опуская дедову косноязычность, странный подбор слов и сильный акцент, резюмирую — он хотел, чтобы мы забрали с собой детей и женщин, поскольку этот мир обречен. На логичный вопрос «почему именно этих?» дедуля ответил, что других нет. Местные не то верования, не то законы, не то традиции — я так и не понял, — не приветствовали размножение как дело в глобальной перспективе безнадежное. Зачем плодиться, если все равно все умрут? А дедуганы — члены деструктивной секты, отрицающей доминирующую идеологию путем интимной практики с соответствующими последствиями. Мне даже показалось, что все эти детишки — лично их, хотя, конечно, в таком возрасте это уже героизм. Дети толкались и шушукались, глядя на нас с живым интересом, чем выгодно отличались от индифферентности остальных здешних аборигенов.
— Во-первых, мы не можем взять с собой больше двоих, — ответила ему Ольга. — Наши возможности ограничены группой в шесть человек, а нас уже четверо. А во-вторых, мы направляемся туда, где им не место.
— Но другие вы брали много люди! — запротестовал дед.
