— Я? Астонция Дульсемори, разумеется! Вы ведь слышали обо мне, мы здесь недавно, живём в старой часовне неподалёку от кладбища. Вот я и хожу сюда гулять, это меня успокаивает. Есть какое-то очарование, умиротворение в таких местах. Смешно думать, что люди считают, будто покорили себе природу, когда она прямо-таки цветёт и торжествует на их могилах. Я очень люблю кладбищенские цветы, они, как ни странно, самые живые и стоят очень долго, наверное, потому что питаются соками мёртвых, как вы думаете? Забавно, правда? У вокруг нашей часовни тоже разбит садик, он ужасно зарос, самой мне такое буйство не одолеть, но гулять там приятно. Нужно найти хорошего садовника, который будет ладить с растениями, заговаривать их. На это тоже особый талант нужен, мы так не умеем. Мы — это я и мистер Шварцзиле, кстати говоря.
— Ах, Шварцзиле! — облегчённо вздохнул Моррисон. — Конечно, я про него слышал, о вас много говорили в последние недели. Так ты, значит, его, эм, родственница, да?
— Только по крови! — рассмеялась Астонция. — А вообще он мой воспитанник, многим мне обязан, даже жизнью.
— Ну ты и фантазёрка! — рассмеялся священник, но как-то неуверенно.
— Не совсем, но можете и так считать, если вам спокойнее. На самом деле, фантазии у меня, как у дуба, а врать я совсем не умею, да и не хочу, это ниже моего достоинства! К тому же, правда часто пугает людей больше выдумки. Я даже имя для куклы не могу придумать сама, приходится искать на кладбище. Будешь у меня Эльжбетой? — нежно спросила она у куклы и поцеловала еë в макушку. — Ладно я, но вы-то почему шляетесь по кладбищам так рано?
— Я исповедовал одну умирающую женщину. Неизвестная болезнь сгубила еë меньше чем за сутки. Так что не разгуливала бы ты в таком лёгком платье, утро сырое!
— И никто не знает, что это за болезнь? — чересчур внимательно посмотрев на него, спросила Астонция.
Священник покачал головой.
— Вы ведь тоже живёте за кладбищем, около храма, я полагаю? Проводите меня?
— С удовольствием, — без удовольствия, но с тревогой ответил Моррисон.
— Заодно я смогу познакомить вас с мистером Шварцзиле! Заглянете к нам на чашечку чая?
— Неудобно заявляться в такую рань! — попробовал было отвертеться он. — Сейчас, наверное, ещë только около пяти часов утра.
— Тридцать две минуты шестого, — бодро отрапортовала Астонция. — Так что вполне можете зайти. По-соседски!
Моррисон не заметил, чтобы у девочки были часы.
Часовня была восхитительна. Мрачна, но восхитительна. Стара, но восхитительна. Так думала Астонция, а Моррисон тем временем, напрягая сонный разум, изо всех сил пытался сообразить, почему церковную собственность, пусть и заброшенную, продали частному лицу.
Частное лицо появилось на пороге только после продолжительного стука железной ручкой в виде головы грифа о массивную створчатую дверь, украшенную кованными цветами, бабочками и ящерицами. По оценке Моррисона, такую дверь маленькая девочка в одиночку открыть ни за что бы не смогла. Даже он, наверное, не смог бы с первой попытки.
— Шварцзиле! — гаркнула Астонция, и Моррисон подскочил на месте. — Открой!
Через секунду тяжёлый дубовый ужас раздвинулся, и явил миру высокого худощавого джентльмена в щегольском наряде. Прислонившись к косяку двери, тот задумчиво жевал трубку.
На вид ему было около тридцати пяти лет. Жидкие чёрные волосы болтались аккуратными волнами до самых хрупких, как у женщины, плеч, а серые глаза скучающе-томно разглядывали пришельца. Несмотря на кривой, как бы на полпути внезапно решивший свернуть вбок нос, Шварцзиле мог сойти за вполне симпатичного субъекта, хотя красавцем, конечно, не был.
— Мистер Арчи Шварцзиле, это отец Моррисон, наш приходской священник. Отец Моррисон, это мистер Арчи Шварцзиле, мой друг и компаньон.
Джентльмен свернул губы в чуть заметную полуулыбку и кивнул, не вынимая изо рта трубки.
По кручёной каменной лестнице они поднялись в гостиную. Комната поразила усталое воображение священника своим мрачно-гротескным видом. Дневной свет, проскальзывая сквозь витражные стёкла стрельчатой арки окна, обдавал комнату потоками убийственного алого, под цвет свежей крови. Стены украшали ветхие гобелены, в сюжетные основы которых веские поправки внесли разводы пыли. Впечатление завершали полчища разномастных кукол, украшавших собой все горизонтальные поверхности комнаты. Сотни стеклянных глаз разом уставились на Моррисона.
Ему вдруг пришла в голову мысль, что, если бы не живой насмешливый взгляд, Астонцию можно было бы принять за самую большую и красивую из кукол, так милы были еë детские черты: чуть вздёрнутый носик, чуть выступающая вперёд нижняя губка, чуть пухлые щëчки, чуть узкие глаза. Всего в ней было по чуть-чуть и всего хватало. На редкость красивая девочка.
