Когда-то они жили в Лондоне и жили вполне неплохо: у матери был богатый покровитель. Но потом что-то случилось, она заложила все свои украшения, чтобы прокормить детей, а потом стала уходить из дома по ночам. Только одну брошь сохранила и взяла с Эдди честное слово никогда её не продавать, пусть отдаст Лилит в день свадьбы. Она верила, что дочери уготована иная судьба.
Но Лилит умирала, а за комнату нужно было чем-то платить, и Эдди решился. Он собирался заложить драгоценность, надеясь, но не рассчитывая когда-нибудь еë вернуть. Ведь только невероятная удача могла бы обеспечить его деньгами для выкупа. И невероятная удача двигалась сейчас параллельно той улице, по которой Эдди шёл закладывать своё честное слово.
Завернув за угол, Эдди вышел на площадь, посреди которой возвышался, раскинувшись во все стороны, древний дуб, посаженный чуть ли ни в день основания Локшера, дату которого никто уже не помнил.
Под ветвями старого дерева проходила ярмарка, одно из тех благотворительных мероприятий, устраивавшихся женой городского судьи в пользу детей из приюта имени святой Терезы. Несмотря ни на что, Миллс посовестился бы воровать у сирот, хотя, справедливости ради, он тоже был сиротой, но для него ярмарок никто не устраивал. А вот содержимым карманов зажиточных покупателей можно было поживиться без всякого зазрения совести.
Его внимание привлекла необычная парочка: высокий худощавый джентльмен с пышной хризантемой в петлице и его маленькая спутница — девочка в тëмно-синем атласном платье, покупавшая потемневшие серебряные серьги с рубинами. В городе недавно, денег у них завались — мгновенно оценил Эдди.
На инкрустированном сапфирами шатлене болтался расшитый золотыми нитями шёлковый кошелёк, заинтересовавший мальчика намного больше, чем хозяйка сего аксессуара. Кошелёк призывно, но вызывающе медленно, словно намекая, какой он пухленький и тяжёленький, покачивался в такт движениям незнакомки, деловито обсуждавшей со своим спутником покупку какой-то очередной безделушки.
Серьги уже заняли своё место в тонких полупрозрачных мочках девочки, и та краем глаза ловила собственное отражение в пыльном стекле старого зеркала, украшавшего витрину. Никто и внимания не обращал на шатлен, который, наверняка, стоил намного дороже, чем всë содержимое кошелька. Но так рисковать Эдди не стал бы. Если его поймают, то могут отобрать заветную брошь, а такой поворот событий оказался бы настоящей катастрофой.
— Может, лучше купишь часы, как все нормальные люди? — спрашивала девочка у высокого джентльмена. — Посмотри, какая хорошая работа! Эти ещë и тебя перетикают!
— Нет, нет и найн! — ответил мужчина голосом, в котором явственно слышалось вожделение. — Нихьт, кроме этого медальона! Вставлю в него бильт любимой и буду носить вместо часов!
— Да у тебя даже любимой нет!
— По такому поводу заведу!
— Ну и Тэрке с тобой, делай, что хочешь!
Чудесный шанс! За годы практики Эдди стал настоящим профессионалом в этом полезнейшим из всех искусств. Он прошёл так близко, что почувствовал ядрёный парфюм джентльмена и нотки лаванды и, кажется, ванили, исходившие от девочки.
Даже не глядя в их сторону, небрежным, почти незаметным, но точно направленным движением он сорвал пухлый мешочек с прощально звякнувшего цепочками шатлена. Ни одна монета не перевернулась в кошельке, когда Миллс быстро сунул его за пазуху, закутался поплотнее в худую куртку и был таков.
Совершенно довольный собой, он уже отошёл от главной площади на приличное расстояние, когда на его плечо опустилась тоненькая рука в синей кружевной перчатке.
— Эдди, Эдди! Я тебя, конечно, не осуждаю, но этот кошелёк мне очень нравился!
Миллс обернулся и встретился взглядом с насмешливыми зелёными глазами незнакомой девочки с ярмарки. За ней стоял долговязый господин и ухмылялся. Мальчик заметил, что тяжёлый золотой медальон уже болтался на том месте, где должна была висеть цепочка для часов. Впрочем, откуда же они знали его имя?
— Не понимаю, чё вы говорите, мисс, — он гордо вскинул подбородок, твёрдо решив потонуть с честью. Неподалёку прохаживался констебль, Эдди приметил его по дороге.
— Вот это выдержка, вот это достоинство! — восхищённо цокнула языком девочка и принялась свободной рукой распушать толстую чёрную косу, перетянутую серебряным перстнем, явно мужским.
— А тогда вас ист дас? — неприятно растягивая слова, спросил долговязый и протянул ему тот самый кошелёк, который минуту назад был надёжно спрятан у Эдди за пазухой. Мальчик в ужасе принялся обшаривать карманы, но брошь тоже пропала.
— Не это ищешь? — джентльмен достал из собственного высокого цилиндра коробочку с драгоценностью.
— Отдай, ты не смеешь! — в бешенстве воскликнул Эдди. — Это моей матери!
— Покажи, — девочка открыла коробку и пристально рассмотрела брошь. — Вещица дорогая, даже очень! За сколько ты еë хотел продать?
Эдди, растерявшись, ответил.
— Тебя бы надули! Не отдавай этой броши никому и никогда, слишком ценна! И откуда у уличной девки такая вещь?
— Как ты…? — задохнулся от изумления Миллс.
