Ты умирала в сознании и в одиночестве. Господь устроил так, что в момент твоего перехода в Его Объятия рядом не было ни души. И ты сложила троеперстие, но сил перекреститься не оказалось. Твой рот был слегка приоткрыт, но когда тебя переложили в гроб, он закрылся и лицо озарила умиротворённая улыбка.
Не смотря на твою полноту, Господь устроил так, что не было никаких признаков тления. И мы стояли над тобой, не понимая до конца, что это не простой сон. Хотелось согреть твои ручки. Хотелось, чтобы ты встала и обняла нас. Но твои маленькие ножки лежали неподвижно под погребальным платом.
Ты часто звала нас: «Приходите, миленькие! Что вы всё заняты да заняты! А у меня для вас есть конфетки». Сейчас, наверное, ходишь вокруг нас незримо и радуешься тому, что мы наконец отложили все важные и неважные дела и собрались побыть с тобой.
Матушечка, ты похоже чувствовала, что скоро тебя не станет. В позапрошлом году ты начала раздаривать свое нехитрое имущество и однажды, заглянув в твою келью, мы не узнали её. Из домашней уютной комнатки она превратилась во временное пристанище аскета нестяжателя. Потом ты вновь немного «разжилась», но уже исключительно необходимым.
За неделю до смерти, общаясь с трёхлетним малышом — крестником по телефону, ты сказала ему: «Саша, я умираю». И малыш, что-то почувствовав, в день твоей смерти запел бабушке «Многая лета». Ходил по дому в Германии и пел, глядя на твою фотографию.
А ещё позвонила мне твоя знакомая Татьяна, узнав о твоём успении. Кстати, ты ведь ушла от нас 21 числа, 21 года и 21 века. Татьяна плакала в трубку и рассказала о вашем последнем телефонном разговоре, состоявшемся 16 января. Тогда ты, мать Феврония, завершая беседу, произнесла: «С наступающим тебя днём святой Татьяны, с именинами поздравляю!» — «Матушка, — ответила женщина, да ведь ещё больше недели! Потом поздравите!» — «Нет, я тебя поздравляю сейчас, потом не смогу».
Твои вещи разлетались к новым хозяевам мгновенно. Как будто ты сама вернулась в келью и командовала, кому и что забрать на память. Ты и в жизни легко относилась к материальным предметам. С лёгкостью могла отдать и кофту, и редкую книгу, и что-то особо ценное. Хотя что у тебя там было ценное?! На мой день ангела 25 декабря ты позвала меня забежать в гости и вручила засушенный с летней поры цветочек, завёрнутый в полиэтиленовый пакетик. Посмотрела мне в глаза и спросила с некоей тревогой: «Не выбросишь? Не выбрасывай, пожалуйста, это от меня, будешь вспоминать».
Обещаю, не выброшу, уже вложила в любимый молитвослов.
Ты звала меня, а я не зашла. Отговорилась: потом, ну что за причина торопиться? Моё дело важнее твоего чая, бабушка. Вот если бы была причина посерьёзнее, тогда бы я ещё подумала, менять ли свои планы на тебя… А у меня важное послушание!
Вспоминаю и совестно. Невнимательное, самолюбивое сердце.
И так бы мы не попрощались. Но выдернула из суеты к тебе старшая сестра, которая по-настоящему любит, у которой болит душа за тебя, за монастырь, за знакомых и незнакомых. «Пойдём к Февронии, тревожно!»
Мы стояли у твоего окна и смотрели на твою неестественную заторможенность и печаль. Я должна была вскоре уйти (о, дела-дела!), а «доченька», пригретая тобой, осталась собирать тебя в больницу.
Спешили врачи, нервничал водитель «скорой». Мать Февронию торопили на выход, а она еле шла. Подойдя к порогу кельи, чтобы переступить его в последний раз, она обернулась. Вопреки замечаниям «быстрее, не задерживайте!», она остановилась и стала рассматривать свою келью, служившую ей временным домом 10 лет, в последний раз. Она уже знала то, чего не знали мы. Знала, что не вернётся. Её взгляд задержался на любимых иконах, упал на ложе, на шкаф, на окно. Она выпрямилась и вышла. Оказавшись на улице, она глубоко вдохнула монастырский воздух и посмотрела вокруг, стараясь запечатлеть в памяти храмы и корпуса, любимый кедровник. Прощалась с обителью величественно и несуетливо.
