Монастырь и прилегающее к нему кладбище находились в трех километрах к северо-западу от Маарат а-Махпела. Мы пошли туда пешком вчетвером – Хиллари с новорожденной, Ури и я. И два автомата, куда же без этого. Натан не поехал, и я уважал его право горевать по-своему. Издалека мы увидели черный внедорожник с тонированными стеклами и рядом джип с эскортом ЦАХАЛа. По моему скромному опыту, армия всегда ведет себя приличней полиции. Из машины вылез чиновник из посольства, которого я видел в больнице, и поприветствовал нас. С ним было четыре морпеха в ослепительной парадной форме. Синие мундиры, белые брюки, белые перчатки, белые фуражки. Это при нашей-то пылище, хорошо еще, что сейчас зима и нет хамсинов. Они открыли заднюю дверцу машины, и я увидел узкий гроб из белой пластмассы, накрытый американским флагом. Четкими слаженными движениями они достали гроб из машины, водрузили на плечи и донесли до могилы. Дальше пошла вообще мистика. Взяв флаг за оба конца, они несколькими точными движениеми сложили его до состояния небольшого треугольника. Я на мгновение забыл, что нахожусь на похоронах, и смотрел на это шоу во все глаза. О солдатах и говорить нечего. Вернувшись в реальность, я увидел, что ребенка держит Ури. С флагом между ладонями морпех подошел к Хиллари и опустился на одно колено:
− От имени Президента и благодарной страны… – дальше он сказал пару непонятных фраз и закончил: – Пусть Бог благословит вас, вашу семью и Соединенные Штаты Америки.
− Амен. Спасибо вам.
Хиллари молча забрала у Ури девочку, и он кивнул мне. Мы спустили гроб в яму и дали залп из “галилей” над раскрытой могилой. Тут пришла очередь морпехов смотреть на нас с завистью. Они не имели права носить оружие, если только не охраняли посольство. Отсюда и нужда в армейском эскорте. Чиновник обратился к Хиллари.
− У меня есть еще кое-что для вас. Вчера пришло срочной почтой из Нью-Йорка.
Он положил на протянутую ладонь Хиллари сине-золотой нагрудный знак.
− Это ее полицейское удостоверение.
Потом подошел к могиле и положил туда маленький черный мешочек с землей.
− Что это? – удивилась Хиллари.
− Ground Zero[136].
Все быстро закончилось. Чиновник из посольства работал у нас, видимо, не первый год и оценил ситуацию. Повернулся к Ури:
− Мистер Страг, я хотел бы предложить вашей жене доехать до ближайшего еврейского населенного пункта на нашей машине. Весьма сожалею, но вас и этого человека мы отвезти не имеем права, поскольку вы не граждане США.
− Спасибо. Конечно, пусть едет. Давай, Хиллари.
Тут у солдат в джипе проснулась совесть, и они предложили нас подвезти.
− Не надо. Мы дойдем пешком.
Амен, подумал я. Во-первых, как мы там поместимся, особенно некоторые. А во-вторых и в главных, не хватает еще, чтобы арабы решили, что мы их боимся. Хиллари с ребенком для таких демонстраций не подходят, а два здоровых мужика с автоматами – в самый раз. Пусть смотрят и не забывают, что евреи считают себя вправе ходить по любой из улиц Хеврона. А то забудут невзначай.
Я шел и думал, как мало прожил человек, но как много после нее осталось. Раскрытые преступления, обезвреженные насильники и работорговцы, спасенные люди. Хиллари, Натан и я, на чьи жизни она повлияла. Пусть на полгода, но мы стали ее семьей. И маленькое хевронское чудо по имени Веред-Мирьям-Хая. Попадавшиеся навстречу арабы виделись как размытые силуэты, а на этом фоне четко вставала перед глазами жестяная табличка с английской надписью.
Rosemary (Hong Han) Cohen
Saigon, 1970 – Jerusalem, 2005
SEMPER FIDELIS
Я родилась в Эль-Халиле[137] в конце февраля 1994 года. Я люблю свой город. И боюсь его одновременно. Более пугающую комбинацию трудно себе представить. Я рано поняла, что окружающие меня люди воспринимают мир по другим каналам, мне недоступным. И вместе с теплом маминых рук и шелестом олив, вкусом лябны[138] и запахом отцовской сигареты, вошли в мою жизнь грохот на крыше, взрывы и выстрелы. Сколько я себя помню, я боялась евреев, я представляла их себе как чудовищную машину для разрушений, направляемую по радио металлическим голосом. Слепые воспринимают мир при помощи прикосновений, постепенно я выучила на ощупь, как выглядят родители, брат, бабушка. Там, где другим людям достаточно было взгляда, мне было необходимо установить куда более тесный контакт. Теоретически я понимала, что у евреев есть лица, но при этом знала, что они убьют меня задолго до того, как расстояние для прикосновения станет достаточно близким.
