Откуда-то сверху раздалась автоматная очередь и совсем рядом со мной отчаянный стон. Тело Хиллари обмякло и повисло на мне всей тяжестью. Я не удержала ее, и она осела на землю. Холодная липкая ладонь два раза провела по моей щеке и со стуком упала. Я сидела в намокшей от крови Хиллари одежде и пыталась нашарить ее сумку, а в ней телефон, чтобы вызвать амбуланс. То, что я не знаю, по какому телефону вызывать еврейский амбуланс, начисто вылетело у меня из головы. Мои старания оказались никому не нужными. Совсем близко я услышала сирену и сразу поняла, что это за Хиллари. Звук вздымался и опадал в пределах пары октав. Сирены машин Красного Полумесяца скорее звучат с переливами и напоминают призыв муэдзина. Но еще раньше, чем приехал амбуланс, я услышала другой набор звуков. Затормозил армейский джип, хлопнули двери, несколько пар солдатских ботинок. Я сидела над телом Хиллари и напряженно вслушивалась в доносящуюся из переулка сирену. Дуло автомата легло мне на плечо.
− Встань.
Я встала.
− Ничего себе, – присвистнул один из солдат. Наверное, я очень окровавленная.
− Обыскивать не будем. Визгу не оберешься. Пусть ее солдатки на центральной базе обыскивают.
− Что вы хотите найти? – поинтересовалась я. Как в светском разговоре.
− Нож ты куда дела?
Светского разговора не получится.
− Где нож, шармута[159]?
Какой тяжелый русский акцент. Конечно, не так обидно быть вторым сортом, когда есть еще и третий, и четвертый, и пятый. Без году неделя в стране, но все необходимые слова мы уже выучили. Конечно, я поступила безнравственно, не сберегла свою честь. Но это мое дело, а не его.
Другой солдат уже надевал на меня наручники и одновременно отчитывал русского.
− Не пори ерунды. Не видишь, сколько крови? Чтобы сделать такое ножом, нужно много проникающих ран. Это пуля, и я думаю, не одна.
− Была автоматная очередь сверху, – сказала я.
− А тебя никто не спрашивал, – ответил солдат и дернул за наручники. – Сама же сюда ее под пули заманила, а теперь злорадствуешь. Собаки бешеные, никак еврейской крови не налакаетесь.
Где-то совсем рядом затормозил амбуланс, я услышала, как катятся носилки и бегут санитары. Меня погрузили в джип через заднюю дверцу и положили на пол с наставлением: “Только попробуй заблевать нам машину”. Я на удивление спокойна. Почему их оскорбления проносятся у меня мимо головы, не задевая? Почему мне их жалко? Почему у меня болит душа только за Хиллари? Я так боюсь, что она умрет. Она знает, что я ни в чем не виновата, но это знание умрет вместе с ней. Как ни странно, я боялась не столько суда и тюремного срока, столько того, что другие женщины муставэтним будут рассказывать своим детям, как арабам нельзя доверять, как наивная американка Хиллари не поняла этой простой истины и заплатила своей жизнью за проявление милосердия к тем, кто его не достоин. И ведь нечего возразить. Если только не выяснится, что стреляли как раз в меня и стрелял еврей. Это очень даже возможно. Убийца Навин Джамджум до сих пор гуляет на свободе, почему бы ему не повторить свой подвиг еще раз?[160]
Эти мысли прокрутились в голове, и тут я поняла, что и это неважно. Неважно, кто стрелял и почему. Я знаю, что я не убивала и не хотела убивать. Может быть, меня мало унижали на блокпостах, может быть, у меня не погибли близкие. Ненавидеть не получалось и смерти я не боялась уже по-новому. Вот они, эти крылья за спиной, о которых говорила мне Умм Кассем. Удастся ли мне когда-нибудь сказать ей, что она была права?
И вот я сижу в тюрьме, пока власть предержащие решают, какие обвинения мне предъявить. Чего они тянут? Значит, Хиллари еще не умерла, но есть шансы, что она умрет? В тюрьме свой ритм, даже без зрения знаешь, когда день, когда ночь. Меня не смешивают с другими заключенными, словом перемолвиться не с кем. Я чувствую, что надзиратели и солдаты жалеют меня и изо всех сил стараются этого не показать. Проявить ко мне участие, поговорить по-человечески, хотя бы рассказать, что меня ожидает – это значит предать свой народ. Я все понимаю и не лезу. Приходила женщина из Красного Креста, принесла Коран на брайле. Я поблагодарила и попросила Библию. Больше она не пришла.
Прошло какое-то время, и мне сказали, что ко мне на свидание пришла родственница. Я обрадовалась – Умм Кассем! Прорвалась таки. Сердце пело, пока меня вели по коридору. С первых шагов по комнате для свиданий я поняла, что такой радости мне не будет. Посетительница тяжело дышала, как женщина на последнем месяце. Амаль. Слезы выступили у меня на глазах. Какого черта! Одно свидание евреи мне дали, и даже в это свидание я не могу увидеть близкого человека. Но ей-то зачем это понадобилось? Мы все знаем, с какими многочасовыми очередями и унизительными проверками связано посещение палестинцами родственников в тюрьме. Что, ей, в ее состоянии больше делать нечего? Нельзя сказать чтобы она с меня дома пылинки сдувала.
− Рания, сестренка! – услышала я.
Амаль попыталась обнять меня, и я подалась назад. Последние полтора года я боялась ее больше всех.
− Тебя допрашивали?
− Да.
− Пытали?
− Нет.
