Риордана увели. Большинство присутствующих пошло провожать хотя бы до полицейской машины. Я незаметно выскользнула из штаб-квартиры и добралась до дома напротив своего. Дома были Мэри и Бланш. Хорошо, что не Эрика. Сейчас мне только слушать ее непонятные лозунги. Ирландское правительство подало израильскому просьбу об экстрадиции. Они хотели, чтобы Риордан предстал перед судом за соблазнение одной из своих учениц, которой на тот момент было пятнадцать лет. Сейчас об этом уже писали все ирландские газеты. Он понял, что запахло керосином и подсуетил себе брак с израильтянкой для подстраховки. И все это время врал мне.
Впервые за всю жизнь я стала теряться в родном городе. Мне случалось упираться прямо в блокпост, но, как видно, эта часть стояла тут давно, и солдаты меня запомнили. Они, насколько им хватало арабского, объясняли мне, где я нахожусь. Взрослые поселенцы меня не трогали, а дети громко высказывались, не отдавая себе отчета в том, что я понимаю иврит.
− Не трогай ее. Будешь дразниться, она нас всех проклянет.
− Ее проклятие не будет иметь силы. Гой не может проклясть еврея.
− Сказано – перед слепым помехи не клади[155]. Разве это не мицва[156]?
− А она в самом деле слепая? Может, притворяется?
− Точно тебе говорю. Она один раз чуть в повозку с маслинами не врезалась.
В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я не могла находиться дома. Погода была сырая и холодная, но я все равно пошла гулять с твердым намерением не появляться дома, пока отец и Тахрир не придут из конторы. Трость монотонно шуршала по камням. Судя по спертому воздуху и гулкой капели, я оказалась в подворотне и теперь только надеялась, что не упрусь в конце в каменную кладку или железные ворота. Я таки вышла прямо на улицу Аль-Шухада. Прямо между толпой палестинцев и толпой муставэтним.
После замкнутого пространства подворотни, ураган звуков едва не сбил меня с ног. Ударяющиеся о стены камни, автоматные очереди, разрывающиеся гранаты и обмен любезностями. В основном мужские, но иногда женские голоса, на арабском и на иврите.
− Ваши матери шлюхи!
− Хеврон наш!
− Аллаху акбар!
− Да здравствует Палестина!
− Мы вам горло перегрызем!
− Зубы у вас выпадут раньше!
− Ам Исраэль хай!
− Идн, некоме![157]
Мимо меня просвистела пуля и ударилась в каменную стену дома. Каменная пыль и мелкие осколки брызнули в лицо. Это дезориентировало меня вконец, я уже не знала, в какой стороне подворотня, единственное мое спасение. Я ощутила руки, обхватившие меня сзади, и увесистый толчок коленкой пониже спины. От этого я потеряла равновесие, земля ушла из под ног, и меня потащили. Звуки с улицы стали глуше, а вот капель обозначилась явственнее. Я протянула руку и нащупала знакомое лицо. Нежную кожу, не огрубевшую даже на нашем солнце, и курносый нос девочки из американской глубинки. Вот только головной убор поменялся. Уже не шляпка с вуалью, а обычный платок. Какие тут могут быть шляпки.
− Я не думала, что ты останешься, – сказала я так, как будто мы последний раз разговаривали вчера, а не семь лет назад.
− Я не думала, что ты вернешься.
Пауза.
− Ты чего в такую собачью погоду по улицам гуляешь? Опять протестуешь?
− Мама умерла.
Она поняла все без дальнейших разъяснений.
− Домой идти боишься? Я видела тебя на улице еще летом и осенью. Ты казалась такой счастливой. Пойдем, ну не стоять же на холоде.
− Куда пойдем?
− Ко мне.
− Но другие евреи рассердятся на тебя.
− Разумеется.
Это было выше моего понимания. Одно дело скользить пальцами по Корану на брайле, читать про Мариам, которую срамили на всех углах за то, что она забеременела до свадьбы. Другое дело ощущать живое теплое лицо человека, который руководствуется чем-то кроме воли общины. Значит, это могла не только Мариам, защищенная свыше. Значит, и я когда-нибудь смогу.
Никуда я не хочу уходить из этой подворотни. Пусть здесь холодно и сыро, но здесь нет ненависти и вражды. Здесь человек, который меня никогда не обижал и не предавал. Кроме нее и Умм Кассем у меня никого нет. Мэри, Эрика и Бланш выполнят свою гуманитарную миссию и уедут. Слезы шли волнами, не успевала я пролить одну, как накатывала следующая. Маленькой, Умм Кассем возила меня на Тивериадское озеро. Как хорошо было стоять босыми ногами в песке. Какие волны были ласковые. Неужели это тоже была я?
Она все-таки уговорила меня на нашу общую беду. Мы шли рядом, она обнимала меня за плечи. Шел ледяной дождь, у меня промокли и замерзли ноги в дешевых кроссовках. Мы шли к ней домой, но пробраться надо было через подворотни, так, чтобы никто не заметил. На ум пришло выражение, услышанное от заезжих американцев – the blind leading the blind[158].
