Город на холме полностью

− Хиллари, что такое семпер фай?

− Розмари тебе сказала?

− Ну.

− Ее отец, мой дядя Дэвид, был морпехом во Вьетнаме. Это их девиз. Вообще-то правильно семпер фиделис, но они переделали. Это означает “верны навеки”. Розмари тоже хотела идти в морскую пехоту, но ее не взяли из-за того, что ростом маленькая.

− Ваша морская пехота в людях ничего не понимает.

Мне удалось отыскать для мамы квартиру в Рамоте и оформить часть кварплаты через муниципалитет, как жертве семейного насилия. Сдать ее нам обещали с середины января. Я потихоньку купил еще один билет в Ташкент и залег на дно. Вот в прошлый раз я ляпнул Офире про свои планы и никуда не поехал.

Розмари я навещал регулярно. Ей нравилось просто держать меня за руку и говорить, говорить, говорить. У персонала хосписа просто не было времени вот так сидеть час-полтора и слушать. Даже если бы и было, то понять Розмари было очень сложно. В своих монологах она мешала четыре языка. Английский, идиш и иврит еще туда-сюда, но целые куски шли на вьетнамском. Мелодичный язык с ударениями в совершенно неожиданных местах и преобладающими звуками “нг” и “тх”. Поговорив по-вьетнамски, она вдруг осознавала, где она находится и кто с ней рядом, и страшно обижалась, что я ее не прервал.

− Тебе не интересно.

− Мне очень интересно, – отвечал я. – Расскажи про Special Victims Unit.

Знакомые звуки ложились на сознание, она успокаивалась, и я слышал нескончаемые истории про то, как неопытные полицейские нарушили закон при сборе доказательств и суд не принял доказательства к рассмотрению. Нью-Йорк безжалостный город. Дети, не знающие радости, которых подкладывали под кого угодно за порцию крэк-кокаина. Пресыщенная “золотая молодежь”, к двадцати годам предавшаяся всем возможным порокам и не знающая, что с собой делать дальше. Старики, у которых забирали не только их жалкие сбережения, но и возможность дожить жизнь по-человечески. О каком чувстве собственного достоинства может идти речь, если человека неделями не мыть, а сам он не может дойти до ванной. Она снова и снова бросалась в этот омут, надеялась разгрести ил и грязь и увидеть, как засияет на ее ладони драгоценность, чья-то душа, согретая и спасенная. У нее действительно никогда не было ни друга, ни мужа, ни ребенка, она без остатка отдавала себя жертвам, они и были ее семьей. Только в последние полгода она узнала, что такое иметь близких людей не в контексте раскрываемого преступления. Она часто спрашивала о Хиллари, об ее семье, да как в Хевроне дела. Натан рассказывал, что она утешает его, помогает разобраться в себе, преодолеть последствия того, что с ним произошло. К теме Малки она регулярно возвращалась, я отделывался общими фразами.

− Когда она вернется к тебе, передай ей, что ее подруга сошла с ума. Она в психушке в Москве.

− Передам.

Когда-нибудь она перестанет к этому возвращаться? Я уже сам не далек от психушки.

− Твою Малку решили убрать потому, что она наступила на хвост мафии. Они инсценировали падение машины в пропасть, но сделали это очень непрофессионально. Мы исследовали машину. Малка действительно в ней находилась, но ее труп там не разлагался. Я не знаю, кому поручили это дело после того, как я заболела.

− Розмари, ты перенапрягаешься.

− Да, извини. Я посплю, ладно?

Она засыпала, но даже во сне ее восковое лицо оставалось напряженным от боли.

Два дня спустя.

− Шрага, я хочу, чтобы меня похоронили в Хевроне. Там мои близкие.

Ну и задачу она задала. В Хевроне даже галахического еврея похоронить проблема. Где мы ее положим? Не на арабское же кладбище.

− Хиллари, она хочет быть похороненой в Хевроне.

− Я знаю.

− Что мне ей сказать?

− Скажи, что все устроено. Я договорилась с христианским монастырем. Синий купол, ты, наверное, видел, если с обзорной башни смотреть?

− Как ты их уговорила?

− Оказала монахам услуги интимного характера. Не пугайся, Шрага, это я так шучу, чтобы не заплакать. Остались у меня кое-какие цацки, так сказать, из прошлой жизни. На выпуск из школы миссис Норвелл подарила.

Три дня спустя.

− Вам сейчас туда нельзя. У нее уже посетители.

− Какие посетители?

− Трое из посольства.

Я дождался, пока регистраторша отвлеклась, и взвился по лестнице на второй этаж. Что это еще за трое из посольства? Я не стал заходить, остановился у открытой двери, прижавшись к стене затылком и спиной и напряженно прислушиваясь.

− Отменено распоряжение о твоей ликвидации. Тебе уже ничего не угрожает.

− Почему отменено?

− Потому что вместо тебя ликвидирована другая женщина, похожая на тебя.

− Я даже знаю кто. Но она жива, а я умираю.

Пауза. Наверное, они решили, что она бредит. Другой голос, тоже мужской.

− Мы долго искали тебя. Твое удостоверение пришло по адресу One Police Plaza из Торонто.

− Вы же хотели, чтобы я исчезла. Вот я и исчезла.

− Мы не хотели, чтобы ты исчезла в израильскую полицию вместе со всеми нашими наработками и контактами, – раздраженно встрял первый голос.

− Сейчас не об этом речь, – прервал второй. – Розмари, тебе восстановят пенсию NYPD. Это уже решенное дело. You can come home.