– Вот он, Стикс, на свободе! – торжествепнно возгласил мой сталкер. – Как ему и положено, отделяет город живых от царства мертвых, – и, подав мне руку, помог мне перейти в это самое царство.
Ничего «кладбищенского» здесь, впрочем, не было. Зеленая зона, вековые березы, чудом сохранившиеся внушительным оазисом в сердце мегаполиса, радовали глаз, настраивая на пасторальный, идиллический лад. Само Егошихинское кладбище-мемориал, где давно уже не хоронили, пряталось чуть поодаль, возле Успенского собора, на небольшом пятачке в глубине рощи. Подступающие к нему лужайки и перелески еще хранили прелесть неокультуренной зеленой зоны, несли аромат первозданности-подлинности, милой естественной простоты.
– Славная речушка, Акулька и есть. Зачем же ее, безобидную, так мрачно переназвали? – спросила я у Мелентия, который спустился к Стиксу и влюбленно следил за его неспешным струением.
– Славная-то славная, но есть мнение, что эта безобидная речушка играет ключевую роль во всех городских катаклизмах.
– И какую же?
– Вот бы знать! Старые люди говорили, что прежде чем строиться, горожане просили помощи у Стикса. Архитекторы – те, дореволюционные, – и думать не могли, чтобы свои строения поставить поперек его течения. И Город зачинался тут, близ Стикса. Целый век только это и было – медеплавильный завод, заводская контора да поселение. Целый век копить силы, чтобы после дать рост… Если так интересно, то я расскажу вам про Стикс-то. Лет десять назад попалась мне одна брошюра, там профессор Синеглазов – он жил у нас в войну в эвакуации, а после, как ни странно, и остался, похоронен здесь, в третьем квартале, – так вот, он высказал предположение, что каждый город живет и развивается не просто так, как Бог на душу положит, или люди решили, а имеет свою собственную схему развития, вполне материальную субстанцию. Ну, слово нынче модное, забыл… Да как же?
– Матрица?
– Во! Точно, матрица. И в этой матрице запрограммировано все – пожары, эпидемии, строительство, промышленность, культурное развитие, все-все…
– Не может быть! Культурное развитие?!.
– А почему вас это удивляет? Не будем влезать в дебри, но я абсолютно уверен, что, например, эвакуация в Город во время войны Кировского театра оперы и балета – дело рук этой самой матрицы. Понадобилась хореографическая школа. Театр существовал давным-давно, а школы не было. Театр без школы долго не протянет…
– Ну, тогда уж и в аресте Екатерины Гейденрейх виновата она, ваша матрица! – перебила со смехом я Скарабеева. – Не арестуй НКВД знаменитую балерину Кировского театра, не отправь ее, бедную, из Ленинграда сюда в лагерь, после лагеря – в ссылку, как бы она возглавила Городское хореографическое училище?
– Да, совершенно верно, – серьезно кивнул мне Мелентий. – И Гейденрейх, и Сахарова потом тоже. Чем же еще объяснить то, что коренная москвичка, у которой там вся родня, вдруг бросает Большой театр ради нашей провинциальной сцены? Бросает, между прочим, навсегда.
– Сахаровой в Большом танцевать не давали, – проговорила я, пораженная осведомленностью своего собеседника, – как, впрочем, многим отличным балеринам не дают до сих пор. Небольшое удовольствие числиться в труппе, а танцевать раз в сезон.
Мелентий замахал руками:
– И что с того? Потанцевала б да уехала, вот новости! Но нет, она же тут осела, учить стала, семью завела. А почему? Ответ простой: проект «Балет» нуждался именно в Сахаровой. Матрица ее не отпустила, да и все тут.
…Стоп! – вдруг кольнуло меня. Это «не отпускает», «держит» я и сама ощущаю все время. Но одно дело чувствовать, и другое – получить косвенное тому подтверждение.
– Ведь что такое всякий город? – не обращая на меня внимания, бубнил себе под нос Скарабеев. – Это организм. И Синеглазов говорит: подобный человеческому. И как человеческой жизнью командует подсознание, которое, как утверждают, запускает разные программы, так жизнью города управляет эта самая матрица. И я уверен: матрица впрямую связана со Стиксом. Потому что вода есть носитель чего? Информации, деточка, правильно.
– Утверждать-то можно. А доказательства? Где доказательства?
Мелентий как-то странно, прямо по-булгаковски засмеялся:
– А не нужны никакие доказательства! Так есть – и точка. Все.
Мы сделали еще несколько шагов и оказались перед небольшим каменным идолом, чей лик был обращен к речушке.
– Что это, Мелентий Петрович?
– Да, говорят, Синеглазов так пометил матрицу. Поставил тут «границу Синеглазова». До войны его точно здесь не было.
Идол мирно взирал на бегущую воду. Я потрогала его шершавую спину:
– Гранит?
– Гранит. Смотри, как он втянулся в землю.
Действительно, идол, выполненный в эстетике пермского звериного стиля, был будто вкопан в землю.
– Никогда о нем не слышала.
Походив по пологому берегу, Мелентий вернулся на деревянный мостик, присел, изловчился и достал из воды роскошную белую лилию на длинном прочном стебле. Протянул ее мне:
– В первый раз здесь цветут, поглядите…
Лилия издавала веселый терпкий аромат, никак не вязавшийся с мрачными пророчествами Скарабеева, и я, улыбаясь, спросила:
