Захлёбываюсь, пытаюсь вырваться, но затылком чувствую сильную руку. Этих выродков учили издеваться над людьми, определенно. Меня продолжают топить в новом потоке, чувствую горький привкус воды. Она брызжет, заливает плечи, словно меня хотят утопить в унитазе целиком. Снова шумит вода — новый поток. Мне не хватает воздуха, ещё немного, и наглотаюсь. Умру с торчащей кверху жопой и головой в унитазе. Всё вокруг белое до омерзения, сзади — глухие крики ребят, а потом всё затихает.
Меня отпускают. Сразу пытаюсь прокашляться, но лишь давлюсь водой и собственной блевотиной. Как же противно, и так страшно. Слёзы текут непроизвольно. Не хочу реветь, они сами! Сейчас я боюсь, но страх этот смешан с гневом. Чувствую, как внутри образуется огромный ком злобы и желания убить кого-нибудь из этих пидорасов. Как говорила моя мама: педики — это одно, а вот пидорасы — совсем другое.
Гей ли я? Сейчас даже не уверен в этом. Знаю точно, что не хочу быть им! Не хочу находиться здесь, я не смогу. Не выдержу долго. Не вынесу такого обращения с собой, не смогу видеть, как друга избивают!
Мы в туалете одни. Киря лежит на спине, пытается подняться, но сил нет. Ползу к нему на четвереньках. Его комбинезон в крови, лицо разбито — останутся шрамы, наверное. А мы тут только первый день, и двух часов не прошло. Произношу это вслух. Киря тихо стонет.
— Чувствую, разбитое лицо здесь — всего лишь цветочки, — шепчет он и слегка шепелявит. У него нет переднего зуба.
— Что ты имеешь в виду? — почти кричу на него, не желаю слушать дальше.
Я и так знаю ответ.
— Нас тут сломают. И физически, и морально, Тём. Выебут и высушат, а потом утопят, как котят.
— Заткнись!
Он закашливается и вновь пытается подняться. В туалет входит охранник, оглядывает нас и распахивает дверь шире.
— Выходим, и по камерам.
— По каким камерам? — спрашиваю у Кири. Глаза готовы на лоб полезть.
За друга отвечает охранник: подходит ко мне и, схватив за волосы, вытаскивает из туалета. Надо было состричь их. Лучше бы состриг! Но теперь я не ору — боюсь вызвать ещё большую злость у этого гондона. Просто волочусь за ним, стискивая зубы настолько сильно, что, кажется, вот-вот они раскрошатся у меня во рту…
========== 5. Бедный малыш ==========
Дрыгаю ногами, вдруг получится встать? Не выходит. Голова гудит — либо мне сейчас оторвут её, либо сделают лысым. Что ж, по крайней мере, к лысому никто не пристанет. К лысому мелкому дрищу.
Мужик протаскивает меня по коридору — узкому и тёмному. Следом за нами плетётся Киря, вижу, что он держится за стены, чуть не падает.
Тот, что тащит меня — здоровенный, как и остальные охранники. Они, как на подбор — высоченные, под два метра, коротко стриженные, с квадратными головами и огромными кулачищами. И в следующую секунду кулак охранника врезается мне в челюсть.
Меня отшвыривает на пару метров. Из глаз брызжут слёзы, верхняя губа кровится, чувствую солёный привкус во рту. Перед глазами — звёзды, с удовольствием сейчас утонул бы в них. Но мерцание быстро рассеивается, остаётся лишь боль.
Я лежу на спине, раскинувшись на полу, как морская звезда на берегу — яркая, как кровь, и неповоротливая, как амёба. Сверху загорается свет — сперва дальняя лампа. К ней присоединяется другая, и ещё одна. И так, друг за другом, они мелькают и выстраиваются в ряд подобно дачной дорожке. Помещение полностью освещено. Оглядываюсь и вижу толпу охранников, а вокруг — камеры.
В камерах люди — парни, мужчины. Даже парочка стариков есть — оба примкнули к решетке, увидев меня. Старые гомосеки. Становится невероятно смешно, и я закатываюсь во весь голос. Прижимаю к лицу ладони, пытаясь успокоиться, но смех рвётся наружу. Накопилось. Охрана злобно скалится, Киря держится за живот и качает головой, типа я, придурок, смеюсь, когда надо плакать.
— Поднимите его! — слышу позади властный, не терпящий возражений, голос. По телу мурашки пробегают, холодные, как ледышки.
Подходит мужик, снова хватает меня за волосы и ставит на ноги. Держаться не могу, повис на волосах, как кукла. Задираю голову — передо мной Константин-как-его-там. Смотрю ему в глаза, продолжая глупо улыбаться. Надо бы поплакать, наверное, но вообще никак не лезет. Слёзы есть, но они сами по себе, как будто и не связаны со мной никак.
— Ты мудак? — резко спрашивает он и бросает холодный взгляд на охранника. — Волосы отпусти.
Тот отпускает меня, и я валюсь на пол, прямо на колени падаю перед начальником сраного концлагеря. Константин смотрит на меня, как на говно: в глазах — презрение, причем нескрываемое. Интересно, о чем думает этот козёл?
— Состригите ему их.
— Я не дам стричь волосы, — шепчу.
Не знаю даже, хочу, чтобы он услышал меня, или нет.
— Что ты сказал? — чуть наклоняется.
Зачем спрашивает, слышал же всё.
Вновь поднимаю голову, смело смотрю в глаза. Ну что он, не человек, что ли? Если попросить по-нормальному, неужто не сжалится? Я три года растил их! Набираюсь мужества, хотя сердце буквально стрекочет в груди — так быстро бьётся.
