– Ну, хорошо, пока не окрепну, обещаю, – мне стало немного легче после того, как я понял, что кто-то беспокоится обо мне. – Пойдем, – добавил я.
На дворе стояла ночь. Мы шли по безлюдной аллее, освещенной старенькими желтыми фонарями, и молчали. Каждый из нас думал о своем, а, может быть, Эфа дала время подумать мне, выдерживая тишину безмолвием. Осиротевшие листья под ногами, прожившие отведенное им время в улыбке, наводили меня на мысли о ценности настоящего. Не важно, что будет, я узнал правду о Сомерсете, и на удивление спокойен.
– Смотри, – тихонько шепнула Эфа, взглянув на небо.
Ватные тучи, трескаясь от холода, медленно сыпались на землю маленькими клочками. Это был первый снег.
Глава одиннадцатая
Гостиница «Салитюд».
Номер 91.
Среди смятых разбросанных по паркету холстов лежал человек. За окном было темно, и лишь полоска тусклого мраморного света, жадно пробирающаяся между штор, освещала его лицо. Человек, потерявший имя в том мире, который не помнит, смотрел в маленькое зеркальце над люстрой. Он, молча, всматривался прямо в глубь моих глаз, я смотрел так же по ту сторону. «Как он оказался здесь? – подумал я про него. – С лицом, испачканным краской, испепеленный собственными надеждами на холодном арендованном полу?»
Я стал радушнее принимать одиночество. Весь этот бетонный пирог с начинкой человеческих лиц, слов и массового помешательства не принимался за желаемое. Там, за пределами моего прибежища, ходят нафаршированные мыслями Сомерсета люди, а я в темной комнатке ладонями прикрываю маленький огонек от их дыхания, веря в то, что, пока он не погас, есть шанс поджечь кого-то еще.
«Все самые гениальные решения приходят в тот момент, когда ты их не ждешь», – это слова Эфы.
Чуть больше месяца назад, когда мы возвращались от Стива, она попросила меня остаться у нее, чуть больше месяца назад я отказался, сказав, что мне лучше снять номер и хорошенько все обдумать. «Обдумывай, не обдумывай, все самые гениальные решения приходят в тот момент, когда ты их не ждешь. Поэтому, если ты хочешь понять, что тебе делать дальше, постарайся максимально отречься от своей проблемы – рисуй». Я только что узнал, что Сомерсет – обезумевший, непризнанный, самоназванный гений, мечтающий превратить жителей города в марионеток, и эта ситуация, мягко говоря, волновала меня, а Эфа дает мне совет рисовать. Как уж тут забыть о проблеме, когда все вокруг напоминает о ней.
Поселившись в гостинице и хорошо выспавшись, я проснулся в дурном настроении, больше всего мне хотелось купить холсты, краски и написать что-нибудь красивое. Мои желания потерпели крах. Все, что из меня выходило, – это нелепые абстракции, в которых я то и дело видел треснувшую маску Сомерсета. Я рвал и мял эти рисунки со всей ранее невиданной во мне злобой. Сомерсет стал частью моего мышления, которую мне не хотелось принимать.
Когда я выходил на улицу, вокруг слышалось:
– Слышали, что сказал Сомерсет?
– Сомерсет – наш спаситель.
– Скоро все изменится благодаря Сомерсету!
– Сомерсет! Сомерсет! Сомерсет!
Затем начали появляться плакаты с его изображением и лозунги, написанные на стенах. Однажды, проходя мимо витрины, в которой был телевизор, я увидел интервью с Сомерсетом. Теперь он герой, граната разорвала ему лицо, когда он спас ребенка. Он рядом с влиятельными людьми, целует в лоб сына мэра, шепчется с ней и смеется. Биографию несложно придумать, историю нетрудно переписать. Я понимал, что он идет к власти. Знал, кто он и чем это может обернуться, но помещать этому уже ничем не мог. Я сдался, не приняв боя, в одиночестве лежу на полу гостиничного номера средь разбросанных смятых холстов, говорю сам с собой, говорю с отражением в маленьком зеркале над люстрой.
Октябрьское утро. Я проснулся на полу, укрывающийся смятыми липкими холстами. Настроение было подавленное, как и на протяжении всего месяца. Единственное, чего мне хотелось, – это покоя… Больше не думать ни о чем. Темнота, тишина, спокойствие. Если, проснувшись, ты не планируешь свой день, не испытываешь чувство голода и тяжесть сладкой лени, если больше нет вдохновенной мечты, заставляющей биться твое сердце, – ты временно мертв. Разгромленный в прах на войне, которую никто не видел, сломленный в сражении, о котором никто не слышал, я похоронил себя под завесой дня.
Мне нужно было выбраться из клетки, в которую я себя посадил. Заперев столь надоевший номер, я отдал ключи портье. В ответ на этот жест он тут же завалил меня вопросами: сдать ли ему номер другому или подождать, говорил что-то про постоянных клиентов и недостаток свободных мест. Я сказал ему, чтоб делал, как знает, и без эмоций поблагодарил за оказанные услуги. Покинув пределы гостиницы, я двинулся в сторону моря. По началу улицы были пусты, но по мере моего приближения к парку людей становилось все больше. Они нетерпеливо обгоняли меня, будто все массово опаздывали. Послышался призыв Сомерсета, и все встало на свои места.
