Голос Сомерсета, разносившийся из колонок и отражавшийся от бетонных зданий, звучал повсюду. На него и сбегался народ. В день его выступлений было дозволено покидать свои рабочие места по собственному желанию, в отдельных же случаях это было обязательно. По мере моего продвижения мне все чаще приходилось лавировать, уворачиваясь от столкновения с людьми. Толпа давила сама себя, пробираясь поближе к сцене, где стоял Сомерсет, некоторые прыгали, чтоб хоть одним глазком взглянуть на него, иные, поняв, что им не подобраться ближе, залазили на деревья. Я как щепка, затянутая в мощный водоворот, болтаюсь из стороны в сторону. Нужно было выбираться, пока не поздно. И я изо всех сил двинулся назад, на что некоторые удивленно смотрели, ведь все стремились только вперед. Выпрыгнув, как пробка из бутылки, я сделал глубокий вдох и увидел пустую дорогу вдоль парка, в конце которой уже виднелось море. Так странно, увиденное море подняло мне настроение, а в голове промелькнула мысль, что для меня не было ничего спасительнее, чем забыть все, ударившись головой о донные камни. Но блеск радости в моих глазах затмил внезапный вопрос незнакомца.
– Вы чем-то обеспокоены? – спросил он хрипло, казалось, что вот-вот закашляет.
– Нет, нет, все в порядке, – неуверенно ответил я, растерявшись от столь неожиданного вопроса.
Я мог подумать, что спрашивают и не меня вовсе, но точное осознание, что в двадцати метрах вокруг никого нет, тотчас прогнало эту мысль. Остановившись, не ожидая от самого себя, я медленно обернулся и увидел перед собой одинокого пожилого человека. Он сидел на лавочке, покуривая трубку. В темной, потертой временем шляпе из-под которой, будто задыхаясь, выползали пепельные бакенбарды и, встречаясь на подбородке, плавно переходили в длинную бороду. Казалось, ничего необычного в его облике, если б не глаза. Серые глаза, в которых нет ни любви, ни ненависти, ни безразличия, смотрели прямо в глубь моей души. Я ощутил весьма редкое для себя чувство спокойствия и доверия. Легкость долгожданного отдыха под вечер после утомительного дня. Либо он волшебник, либо бессознательно для себя я ищу спасения от мыслей о самоубийстве.
– В мире очень мало людей, которые ничем не обеспокоены. Эти люди либо в сумасшедших домах, либо уже мертвы, остальные же просто лгуны, как и вы, ведь верно? – заметил он, грустно выдохнув.
– Да, – утвердил я, – и большая часть этих лгунов просто не хочет говорить о своих личных проблемах с незнакомцами, как и я, – противореча самому себе, я подсел к своему собеседнику на лавочку.
– Верю! Вот, например, одна моя знакомая для окружающих вообще была человеком, не имеющим чувств. Она не хотела, чтоб кто-то знал, что у нее были какие-то переживания или даже проблемы, и никого к себе не подпускала. Помню, как она говорила: «У меня как всегда все хорошо!» Эта скрытность придавала ей некую загадочность, порою даже шарм! Мало того, она редко задавала вопросы! Вот сидит ее знакомый напротив, пьет чай, а она молчит. Они не виделись год, два, а она даже не спросит, что с ним было за это время. Молчание, еще немного, и собеседнику ничего не остается, как все рассказывать самому. Так вот и выходило, что своим безразличием к человеку она узнавала о нем все что только можно. Но мы давно не говорили с ней, долгие годы я не решался ей все объяснить, хотя шанс всегда был. Вон на той скамейке, – он пальцем показал на лавочку, стоявшую метрах в 20-ти от нас, – с четверть двенадцатого и до пяти вечера она проводит свой каждый божий день. Скоро прибудет. Как же ее имя? Ле… Ол… Нет… – начал он перебирать имена, – Мисс 23, я так называю ее.
– Так вы поэтому здесь?
– Что? – слегка нахмурился он. – Нет, конечно, нет, не за этим. Вот, послушать пришел нового, так сказать, лидера, – с фальшем выразился он, показывая на крохотную размытую точку на сцене, которой с нашего расстояния являлся Сомерсет. – Как вам, кстати, он? – кивнув головой в его сторону, спросил он. – Нравится?
– Сложно ответить, – молвил я, призадумавшись. – Вы знаете, то, чего он хочет добиться, – для меня абсурд, но, говоря откровенно, я завидую его целеустремленности.
– Целеустремленность… – погрузился в мысли старец. – М-да, целеустремленность, а что мешает вам получить такой же титул?
Он будто удерживал меня, задавая правильные вопросы, отвлекая от пасмурных мыслей о мосте, море и донных камнях.
– Титул? Пожалуй, я до конца не уверен, чего хочу от этой жизни, – доверился я своему новому приятелю.
– Хм… – впал в задумчивость старик. – А мне кажется, вы очень хорошо знаете, чему готовы посвятить остаток дней, – бездействию, – он посмотрел на меня так, как будто всем сердцем скорбел об этом, а затем продолжил, опустив глаза. – Всю свою жизнь я ношу это ощущение с собой, ощущение незавершенности какого-то главного дела. Будто вот-вот, еще немного, и мне откроются все тайны и ответы, сбудутся все мои желания сами по себе, я прозрею! Но проходят месяцы, года, десятилетия, и я, будучи уже стар, жду. А осталось мне, по большому счету, смерти только и дождаться.
