Он стоял на коленях, руки были связаны какой-то грязной веревкой, глаза – закрыты повязкой. Конечно, зачем ему смотреть? Не воспринимать действительность проще, а судя по недвусмысленным следам на руках, бегство от реальности отработано давно. Тварь.
Это ради него я практически добровольно сдался властям?
Ради сохранения его сраной жизни, которую он просто взял и слил в выгребную яму?! Да я только из-за него тогда не остался в долбанном городе Надежд: была же мысль затеять бунт, хуй бы они меня взяли живым – но нет, я этого ушлёпка хотел увезти. И, в результате, меня обложили со всех сторон, как волка красными флажками.
Вот я мудак.
Кирилл – сильный, Кирилл – такой же как я, да? Хуй на.
Вот он, твой лучший любовник – тот, кого ты признавал равным себе, любуйся, стоит на коленях у какого-то барыги, готов за дозу ползать и унижаться. А ведь когда-то колени ему можно было согнуть, лишь сломав ноги. Три года меня грела мысль, что мое идиотское благородство не зря, что не просто так всё.
И, если бы мне кто-то сейчас сказал, что три года – не срок, я плюнул бы ему в харю: посиди-ка, попробуй! Сперва в тюрьме, где в камере на восемь квадратов находятся двенадцать здоровых мужиков и гниют заживо без свежего воздуха, без солнца, без нормальной еды, а потом – на зоне… Да ну, это все равно невозможно объяснить.
Я смотрел, смотрел, выискивая знакомые черты в лице, что не скрывалось под повязкой, и не находил. Пиздец! К нему я… был привязан? К этому нарику? Поняв, что нам не уйти от преследования, спектакль разыграл – чтобы Кирилл смог остаться живым и свободным. Что он сделал со своей свободой и жизнью? Бросил в унитаз и нажал кнопку слива. Ух, бля…
Как же я его ненавидел сейчас, аж дышать стало тяжело от возникшего в горле комка со вкусом крови и блевотины.
Люди достигли скорости звука, может когда-нибудь достигнут скорости света, но скорость мысли не дано даже просчитать… Всё, что я успел почувствовать, глядя в страшно изменившееся, но всё же знакомое лицо, всё что пережил от вида его худых рук, испещренных следами старых и свежих уколов, всё что передумал, отняло минуты две, не больше.
– Так рассматриваешь его, понравился? – интересно, к кому у Романа проскакивают ревнивые нотки – ко мне или к Кириллу?
– Нет, – ответил спокойно, но сколько же сил мне это стоило. Разве такое могло нравиться? В комнате был действительно никто. Кирилл дернулся от моего голоса – узнал, ну еще бы. – Не против?
Вопрос вежливости, я даже не повернул головы, посмотреть, согласился Рома или нет. Не отрывая взгляда от коленопреклоненной фигуры, нащупал рукоять хлыста на столе. Размах, и эта блядь покачнулась на своих веревках, в последний момент исхитрившись удержать равновесие и не повиснуть, как мешок с говном. Выпрямился и застыл в прежней позе. Только грудь, на которой моментально вздулась розовая полоска, заходила ходуном.
Что, сука, больно? Не больнее, чем мне.
Думал ли я о встрече – да, хотел ли ее, ждал – нет. Нельзя дважды войти в одну реку и шлюху целкой уже не сделаешь. Рваную пизду зашить можно – невинность в голову обратно не вложишь. Я старался жить, не вспоминая. Считал, что искупил свою вину перед ним, отпустив. Видимо, ошибся. Я? Я упустил, сотворил с ним вот это, сделал его подстилкой, оставив на обочине?
Не-е-ет… У него был выбор, был, мать его!
Или я увез этот выбор с собой, как и его надежду?
Он был сильным, волевым, и за один его наглый, самоуверенный взгляд я был готов на многое. Повернуть бы время вспять и затащить его тогда не в карцер, а к себе в спальню, и не выходить оттуда никогда, ебать, ебать до посинения, до грубых хрипов, до остановки сердца…
– Что у него с ногами? – Вопрос прозвучал глухо, я пытался взять себя в руки, чтобы не раскурочить нахуй эту ебаную квартиру с её ебаными обитателями! С обоими, блядь!
– Слишком много времени проводит на коленях, но ему это нравится, не сомневайся.
– Я не сомневаюсь, – похоже, мне не удалось до конца спрятать всё, что медленно кипело и клубилось внутри, как отравленный газ, заволакивая глаза, потому что Рома сделал шаг назад под моим взглядом.
– Ты так смотришь…
– Я просто тебя хочу, Ромчик, ты меня заводишь, пиздец. Ты ведь тоже хочешь меня, правда? Иди ко мне.
– Здесь?
– Тебя смущает собственный цепной зверек? Меня нет, – я говорил и подходил к Роме, которого очень скоро собирался убить; эта ебаная гнида, что превратила сильного, красивого, умного, охуенного, самого лучшего, блядь, мужика в непонятный сгусток отхарканной мокроты, не должна жить и лишней минуты.
Он хохотнул, не догадываясь, что ему осталось совсем немного отравлять воздух своим присутствием:
– Меня смущаешь ты. Киря у меня послушный…
Как мне не нравилось тогда, когда Тёмка звал его так, какой он был нахуй Киря? Даже ласково сказать “Киря” – получалось какое-то размазанное слюнявое имя. Теперь он стал Кирей.
Ебануться, каким Кирей он стал!
