Пик успеха, как казалось Крупину, был на второй день, когда на семинар заглянул с напутственным словом председатель Союза писателей России. Воин, писатель и журналист, побывавший в плену во время чеченских кампаний, не раз ездивший на Донбасс с четырнадцатого года, бывавший на фронте и не кланявшийся пулям. Человек, своей биографией заслуживший уважение. Для Кости он был чужд, чужероден, все его естество восставало против него. Вообще, Крупин много против чего бунтовал, пытался бороться, осуждать пороки общества и конкретных людей. Он чувствовал и верил, что это очень важно. Ему очень хотелось быть борцом, по крайней мере, чтобы о нем так думали, чтобы именно таким он и остался в веках.
Председатель говорил о героизме российских военных, о битве за Донбасс и Украину. Костя не замечал, как начинали поджиматься его тонкие губы, а брови сбежались до кучи. Слова главы писательского союза вызывали недовольство Крупина. И он нашел решение, ложившееся в канву его вызревающей биографии борца за истинные свободы. Костя встал и медленно зашагал из аудитории, демонстрируя презрение к позиции выступавшего. За ним, спотыкаясь, выбежали его последователи. Это были розовощекие бунтари, те, которые ни разу не получали не то что дубинкой по почкам, но даже наставнической затрещины по затылку. Председатель вскинул бровь, разочарованно повел губой, раздосадованный такой реакцией, но быстро отряхнулся, не подавая вида. Ведь были и те, которые остались, с интересом слушая гостя.
«Вот их необходимо низвести до положения маргиналов», — думал поэт, попивая чай в буфете.
Теперь же поезд нес его сквозь спелые поля домой, на юг. Он был доволен собой. Последние поездки получались удачными, но эта — особенно. А почему бы им и не быть удачными? Это же не окопы и блиндажи… Здесь хвалят за удачно написанную строфу, там — за выполненную боевую задачу.
Рядом с ним в купе из Москвы ехал поэт старшего поколения. Несмотря на это, взгляды у них во многом были схожи. Этому поэту, как и председателю Союза, пришлось побывать в горячих точках, судьба его складывалась тоже непросто. Человек открытый и коммуникабельный, он часто рассказывал встречным-поперечным свои истории. Поэтому возвращение домой было нескучным — разговоры за чашкой чая с коньяком. Старший поэт ехал на юга. Они обсуждали литературу и, конечно, политику.
— Войны, в которых я принимал участие, были справедливые, — сетовал поэт. — А сейчас… — махал он рукой в пустоту. — Мы же… мы убиваем наших братьев — украинцев! Как мы докатились до этого?
То, что братья-украинцы много лет уничтожали своих же сограждан в Донбассе, в его картину мира не вписывалось. По его мнению, во всем был виноват один человек, сидевший в столице самой большой по площади страны. Поэт жалел Украину, но ему было плевать на украинцев, русских и другие народы в Донецке и Луганске.
Крупин согласно кивал, соглашаясь во всем. В этот раз он действительно был согласен. Но бывали и другие поездки и попутчики. Например, офицер армии Донецкой Народной Республики, с которым пришлось однажды ехать несколько сот километров. И в разговоре с ним Костя согласно кивал и поддакивал, но не так охотно, конечно, из-за внутреннего протеста, но все же. Деваться было некуда. Таков был Костя Крупин, научившийся мимикрировать, где надо — промолчать или согласиться.
Однако теперь он почувствовал, что набрал необходимый вес для открытого бунтарства. Он гений, его читают и слушают, он собою затмевает солнце. Отсюда и ситуация с председателем…
— Вот возьмут и объявят мобилизацию, — Костя чувствовал себя на трибуне. — А кому это надо? И что тогда делать? Надо будет куда-то бежать, — он не стеснялся высказывать подобные мысли вслух. Его кумиры в советские годы бежали на Запад, и он, Крупин, хотел бы повторить их судьбу.
— У меня в Казахстане есть надежные друзья. Переправим, приютим, обогреем, — заверил старший поэт.
— Да? — искренне удивился Костя. Его желания начали приобретать более четкие очертания. — Ой как хорошо… Как хорошо!
Ехавшая рядом девушка странно покосилась на попутчиков и вышла в тамбур. Ее муж сейчас был на фронте, а она очень плохо спала, переживая ежеминутно. А Костя, брезгливо относившийся ко всякого рода черни, не замечал, как сам вызывает брезгливость. Да и заметь он, его бы это не смутило. Он имеет право так мыслить, ибо принадлежит к высшей расе, освященной заокеанским либерализмом.
А через несколько недель в России была объявлена частичная мобилизация. Неслуживший Крупин облегченно вздохнул, от сердца отлегло — он не подходил под ее условия. Побег из страны молодой талант решил отложить, понимая, что пока не потянет его финансово. Но мысли об эмиграции никуда не делись.
