Она уже зевала и слабо светилась; впору было чем-то её закрывать. Поколебавшись, она принялась кутаться в большой плотный плед, который хозяин, наверно, держал для себя. Дурацкая пёстрая расцветка ей не шла, делала её похожей на большую гусеницу.
– Потому что герои никогда не… – начал мальчик.
– Ширкух летал на ветрах, – мигом перебила Рика.
– А Ширкух точно герой? – Он всё же это ляпнул. Зря.
Легенда оскалилась и потянулась к дверце тарантаса, явно собираясь её распахнуть.
– Так, мне надоело. – Взгляд её жёг. – Что-то не устраивает? Убирайся. Иди пешком, геройствуй, шарься где пожелаешь, и пусть тебя сожрут волки! Их тут полно, кстати.
При слове «волки» его предательски замутило. Что это за звери, он знал. Зверинца у него не было, но даже картинки в книгах казались жуткими: серая шерсть, пылающие глазищи, зубищи размером с мечи… Снаружи кто-то завыл. Наверняка всё отразилось у мальчика на лице, потому что Рика презрительно скривилась и, расправив плечи, отрубила:
– Нет? Тогда захлопни пасть, когда хоть кто-то пытается быть полезным.
– Сама захлопни! – огрызнулся он, хотя понимал: ответ слабоват.
– Эй вы! – Звезда высунула из-под пледа нос и одну светящуюся руку. – Хватит гавкаться! Или «бродячая наёмница» вас обоих выкинет! И если Материку и может что-то не понравиться, то это ваша ругань! Как дети…
Это подействовало: Рика опустила занесённую явно для затрещины ладонь. Мальчик на всякий случай отодвинулся подальше, откинулся на спинку сидения, вжался в него. Убедившись, что они успокоились, Кара вздохнула, ненадолго задумалась и произнесла:
– Мне кажется так. Если Материк захочет, чтобы мы его нашли, и если он правда так мудр, как сказал чёрный, он даст нам знаки, хоть какие-то. Если не захочет, искать бессмысленно. И пока мы ищем вслепую… – она опять зевнула, – почему не делать этого хоть с какими-то удобствами? Я вся в траве, я голодная, так могу я хоть поспать?
Легенда что-то согласно пробубнила. Но мальчик просто так успокоиться не мог.
– А ты вообще сильно хочешь домой, Кара? – Он даже не знал, почему спросил напрямик. – Ты ведь ни разу этого не сказала сама.
И правда, она говорила о доме многое… но не это. С интересом, но почти без тоски. А ну как она ещё не нагулялась по Поднебесному миру? А ну как её возвращение терпит? Неделей больше, неделей меньше, правда ведь! Но продолжать расхотелось: на смуглых щеках Кары вспыхнул румянец досады. Она засопела и спряталась назад в кокон.
– Ты правда ужасно вредный, Зан! – Голос так и звенел. – И слишком много болтаешь! Ну зачем бы я с тобой пошла, если бы не хотела домой?
– Извини! – Он сразу сдался: так она с ним ещё не говорила. – Я просто подумал…
– За себя думай! – влезла с удовольствием Рика. – А мы как-нибудь сами.
Уже обе соседки – та, что высовывалась из-под пледа, и та, что скрестила на груди руки, – обиженно, даже злобно косились на него. Девчонки, ух… ну всегда они друг за друга! Почему так? Плохо быть в меньшинстве. Найти бы ещё спутника-мальчика, что ли?
– Дядюшка Рибл не будет останавливаться? – спросил он, просто чтобы перевести разговор. К счастью, получилось: легенда слабо покачала головой.
– Он довольно часто пропускает ночёвки. Торопится.
Тем временем Кара, пробормотав что-то о приятных снах, вся пропала в шерстяном гнезде. Мальчик осмотрелся, обшарил салон и протянул Рике второй нашедшийся здесь же плед, но она отказалась:
– А ты?
– Да бери. – Если честно, очень хотелось как-то примириться. Даже помёрзнув. Но Рика твёрдо покачала головой:
– Мне не нужно. Меня он не согреет. Меня вряд ли вообще что-то согреет.
Сдавшись, он не стал отвечать и просто накрылся: ему-то пледа было достаточно, чтобы перестало так знобить. Какое-то время они ехали в тишине. За окном, которое нечем было зашторить, темнели росчерки деревьев. Мальчик попробовал считать их: ему не спалось. Не убаюкивало звяканье колокольчика, не убаюкивали свист и тихие песни дядюшки Рибла, звучащие почти нежно, несмотря на прокуренный голос. Сердце сжималось.
– Слышишь, о чём он, город?
Он отвёл взгляд от окна. Рика тоже не спала. Мальчик заметил, что алый кулон на её груди светится ярче, а шрамы, наоборот, немного побледнели. Или показалось?
Он опять прислушался. Дядюшка Рибл пел о Ширкухе. О том, как он горел на костре, но даже там просил прощения у погибших городов, просил, пока мог говорить, а потом обратился в пепел. И о том, что эта казнь была незаслуженной, но как тяжело найти правду…
– Он не верит. Он один из немногих не верит. Я не поэтому его люблю, но всё-таки.
Легенда произнесла это совсем тихо и прикрыла глаза. Мальчику нечего было ей сказать. Он всё ещё видел, что шрамы побледнели. Наваждение не исчезало.
Дядюшка Рибл затянул следующую песню и спел, кажется, ещё две, прежде чем вдруг подумалось: тяжело вот так, ночь напролёт, быть возницей. Тарантас остановился: видимо, чтобы лошади попили. Послышалось тонкое журчание родника. Мальчик воспользовался остановкой, осторожно пролез к дверце, открыл её и выпрыгнул на траву.