Только ступив на разноцветную брусчатку площади, Клод понял, что поселило в нем тревогу: город стал практически безлюден. Утро уже было в разгаре — самое время для череды повозок с товарами и продуктами на торговлю, но их не было. Не сновали туда-сюда босые мальчишки, не ругались торговцы, не перекликались приветливыми голосами мелодии дверных колокольчиков. Только старик-аккордеонист слегка клевал носом и наигрывал какую-то грустную сонную мелодию да из-за поворота появилась сгорбленная старуха, непривычно громко шаркающая через каждый шаг. Клод раньше никогда ее не видел и смотрел с интересом, как она медленно приближается к башне с часами. Повинуясь какому-то внезапному импульсу, будто его толкнули в спину, Клод поспешил к старухе.
— Доброе утро! — поздоровался он, не доходя до нее нескольких шагов.
Но вместо приветствия старуха испуганно оглянулась, заметила Клода и сначала замерла на месте, а потом начала медленно пятиться назад. Лицо ее исказилось то ли от муки, то ли от ужаса. Клод протянул к ней руку:
— Что с Вами? Я могу помочь?
Но старуха лишь испуганно замахала руками и стала пятиться еще быстрее.
— Что Вы делаете? — возмущенно спросил кто-то за спиной. Клод повернулся и увидел высокого юношу, которого пару раз замечал в лавке булочника.
— Я просто хотел помочь…
— Разве непонятно, что она боится… Ох! — шумно выдохнул юноша, вглядевшись в лицо Клода. — Быть не может…
И не говоря больше ни слова, он развернулся и пустился прочь. Клод смотрел ему вслед в недоумении, позабыв и про старуху, и про полусонного аккордеониста, и про причину своего визита в город этим утром. Обескураженный, он прошел через арку по направлению к рынку и замер: здесь ничего не было. Ни шумных продавцов, ни скрипучих телег, ни лотков с продуктами и тканями — ничего, даже мелкие лавки были закрыты наглухо. Большая площадь выглядела осиротевшей и опустошенной. Клод выронил свой этюдник и поспешил пройти обратно под арку, будто этот ритуал развеет какое-то темное колдовство. Но стоило ему выйти из-под тени свода, воздух вокруг наполнился ужасным скрежетом и дребезжанием. Клод зажал ладонями уши, но звуки лишь немного приглушились.
В панике он осматривал все вокруг, пока, наконец, не понял, что звуки исходили от часов на башне — они били пять. Пораженный Клод уставился на циферблат во все глаза — солнце уже высоко поднялось, сейчас никак не могло быть меньше девяти! Разве могут самые главные часы отстать на четыре часа?
Но додумать эту мысль ему не дали: откуда-то из глубины переулков навстречу ему стремилась чья-то фигура. Ее то и дело швыряло в сторону, пару раз она чуть не упала, но вот дома остались позади, и солнце осветило высокую фигуру женщины. Она полубезумными глазами озиралась по сторонам, как затравленный зверь, пытаясь найти убежище, но паника брала верх, и она продолжала бежать, пока не остановилась у самого подножия башни. На фоне белого кирпича ее темная фигура была больше похожа на тень. Что-то в ней притягивало и пугало Клода. Он сделал пару шагов к ней и замер, узнав в женщине Манон, жену больного, которого накануне они осматривали вместе с Густавом. Манон заломила руки и испустила истошный вопль.
— Помогите! — закричала она. — Эмиль!
Остальное было не разобрать, и вскоре слова перешли в один сплошной крик, от которого кровь леденела в жилах. Едва опомнившись, Клод поспешил к ней. То ли от страха, то ли так упала тень, но ему показалось, что руки Манон стремительно чернеют, а сама она медленно оседает на брусчатку, не переставая при этом кричать. В последний момент Клод подхватил ее на руки — она уже затихла, только тело била частая крупная дрожь. По щекам струился пот, а чернота уже разлилась по груди, подбиралась к горлу.
— Манон! — позвал ее Клод. — Держитесь, Манон, пожалуйста!
— Эмиль, — прошептала она потрескавшимися губами. — Подожди меня…
Последние слова она сказала на выдохе и умолкла. Клод понял все сразу, еще когда увидел ее фигуру в переулке, но принять никак не мог. Он щупал пульс на запястье, сонной артерии, слушал сердце, хотя прекрасно знал, что пульса уже нет. Манон полностью почернела, продолжая лежать в его руках с открытыми глазами и открытым ртом, будто удивляясь происходящему.
— Манон! — позвал Клод, хотя слезы уже наполнили его глаза, а боль — сердце. Он тряс тело несчастной женщины, будто это могло ее вернуть. — Манон…
Ему показалось, что прошло лишь несколько мгновений, но стоило ему поднять голову, как он увидел вокруг себя толпу. Люди перешептывались, некоторые женщины в ужасе зажимали рот руками, сдерживая крики, кто-то плакал.
— Манон! — крикнул кто-то из толпы. — Что ты сделал с Манон?
— Я… — начал было Клод и запнулся: слова застревали где-то в горле. — Я…
— Он убил ее!
— Это же черная лихорадка!
— Это все он виноват! Я так и знал! Он принес лихорадку в город!
— Убийца!
— Нет, послушайте, — Клод поднял руку, пытаясь обратить на себя внимание, но его слабый голос тонул в нарастающем реве толпы.
— Он привел с собой Лиса! Это все из-за него!
— Да, коротышка Винс предупреждал нас….