— О постели пока забудьте, лучше отвечайте на вопрос.
Я вздохнул и покачал головой.
— Да я в общем-то знаю об этом не больше вашего. Обнаружил случайно, в связи с моей работой.
— И в связи с работой вы следили за Розенкранцем?
— Да.
— И работа эта, должно быть, связана с разводом?
Я улыбнулся, но ничего не ответил.
— Вы уверены, что не хотите сказать?
— До тех пор, пока вы не объясните мне, какое отношение это имеет к данному убийству.
— Да как же я могу это объяснить, если не знаю, в чем заключается ваша работа?
— То есть не можете. Понятно.
Он скосил глаза на меня, потом на кончик своей сигары.
— Криминалисты уже взяли у вас отпечатки?
— У вас они есть в базе.
Он кивнул.
— Тогда можете идти. Только не покидайте город. Ну… в общем, сами понимаете…
— Я буду всегда доступен.
— Вот и хорошо. Спокойной ночи.
— Скорее, доброе утро, детектив. — Мы обменялись рукопожатиями, и я вышел на крыльцо, на утреннюю прохладу.
Небо уже багровело на востоке, и я мог бы полюбоваться восходом, если бы нашел для этого занятия какое-нибудь хорошее местечко.
В моей машине стоял кондовый запах невыветренного табака. Я опустил стекла, чтобы проветрить салон, пользуясь утренней свежестью, и завел двигатель. Это ж надо — меня наняли посторожить одержимую паранойей примадонну, а кончилось тем, что я нашел мертвую женщину, искромсанную чуть ли не на куски. По какой-то причине у меня возникло ощущение, что я выполнил свою работу из рук вон плохо.
Но я мог попробовать как-то исправить это положение. Съехав с обочины, я направился не в сторону Голливуда, а в сторону Монтгомери.
Со стороны дом Розенкранца выглядел безмятежным. Я припарковался на том же месте, где и прошлым вечером, и заглушил двигатель. Полицейские, по моим подсчетам, тоже должны были заглянуть сюда позже, чтобы взять показания у Розенкранца, но пока их здесь не было. Я вылез из машины и направился к дому. В конце дорожки в раскрытые двери гаража виднелись коричневатый «бьюик» и темно-бордовая «ла саль». Можно было, конечно, проверить дом на предмет незаконного вторжения, но я не видел такой необходимости. Это был просто спящий дом в спящем квартале. Я вернулся к своей машине и, прислонившись к капоту, закурил. Три раза чиркал спичкой, пока удалось закурить.
Около семи пешком пришел мексиканец в своем плохо сидящем «камзоле». Увидев меня, подошел.
— Ну, как прошла ночь? — поинтересовался он.
— Весело.
— Моя тоже.
Мы молчали какое-то время, потом он сказал:
— Меня, кстати, зовут Мигель. — И, кивнув на дом, добавил: — Я заступаю в дневную смену, так что ты можешь идти.
— Ладно, только докурю, — сказал я и затянулся.
Он перешел через улицу и направился к своему маленькому замку, где ему предстояло охранять свою принцессу и где на каждом углу его подкарауливали проблемы. Глядя ему вслед, я дождался, когда он скроется за домом, потом выждал еще минут десять — чтобы убедиться, что он не выбежит сообщить мне о какой-нибудь новой трагедии. Он не выбежал. Полиция пока тоже не появилась. Я докурил свою сигарету, сел в машину и уехал.
В Голливуде, в Олмстеде, я не стал загонять машину в гараж. Квартирка моя состояла всего из одной большой комнаты, раздельного санузла и крохотной кухоньки. Я постарался сделать так, чтобы каждый уголок моего пространства служил своим целям. Здесь был обеденный стол с двумя хромированными стульями — прямо на границе с кухонькой, и двуспальная кровать с торшером и тумбочкой — прямо на границе с ванной. Еще было здесь мое любимое старое доброе кресло-качалка с еще одним торшером и стопкой книг на полу — все это занимало третий угол комнаты. Единственное окно находилось в ванной, и сделано оно было из пузырчатого толстого стекла.
Перед тем как принять душ, я хлопнул три стопочки бурбона, и еще три после душа. Глянув на часы, я понял, что мне пора уже было проголодаться, поэтому снова вышел из дома и направился в свою любимую забегаловку, где заказал себе яичницу с беконом и румяным тостом и кофе. Но, поедая все это, я беспрерывно думал только о молодой женщине с перерезанным горлом и вспоротым животом. Съев только половину своего завтрака, я оставил на столе щедрые чаевые и вышел на улицу, где купил себе сразу несколько газет, но ни в одной из них ни словом не упоминалось об убийстве Эрхардт. Видимо, новость эта еще не просочилась в прессу.
В вестибюле Блэкстоун Билдинг было пустынно. На лифте я поднялся на третий этаж. Коридоры здесь тоже были пустынны, и я надеялся, что в моем незапертом офисе меня ждет такое же безлюдье. Но я ошибался — внутри оказалось полно народу.
Навстречу мне сразу же поднялся Бенни Стёрджен, словно щитом прикрывавший живот шляпой. Он был высок ростом, но не выше меня. Седые пряди в его волосах не старили его, а придавали ему «нестандартный» вид. Он был в очках в круглой оправе, каких я что-то не видел на нем на съемочной площадке. В рубашке без пиджака и в жилете. Глубокие складки на лбу и по углам рта.
