Тебе, наверное, любопытно, почему именно это интересовало его больше всего и почему он предпочел задать Пег такой вопрос вместо обмена стандартными любезностями, но у папы были свои мотивы. Дело в том, что пару месяцев назад в Нью-Йорке как раз ввели талоны на бензин, и отца это просто взбесило: мол, не затем он всю жизнь трудился не покладая рук, чтобы жить в тоталитарном государстве! Что дальше? Комендантский час? Я про себя взмолилась, чтобы мы не весь вечер проговорили о талонах.
– Насобирала. Дала кое-кому взятку, использовала связи на черном рынке. В Нью-Йорке талоны на бензин не так уж и нужны. Мало кто ездит на машинах, не то что здесь. – Пег повернулась к матери и приветливо спросила: – Луиза, как поживаешь?
– Не жалуюсь, Пег, – отвечала мать, глядя на тетю если не с подозрением, то по меньшей мере с осторожностью. (И я ее понимала: присутствие Пег в Клинтоне пугало. Сейчас же не Рождество, и никто не умер.) – А ты?
– Позорю доброе имя семьи, как обычно. Но знали бы вы, до чего же приятно сбежать сюда от городской суеты! Надо делать так почаще. Простите, друзья, что не предупредила о приезде. Внезапно решила повидаться. Твои лошади живы-здоровы, Луиза?
– Здоровы, Пег. Конечно, с начала войны выставок стало меньше. И жара им не по нутру. Но все в порядке.
– Но зачем ты приехала? – спросил отец.
Мой отец не питал ненависти к сестре, но относился к ней с глубочайшим презрением. По его мнению, вся ее жизнь представляла собой один сплошной кутеж (Уолтер, наверное, думал обо мне то же самое), и в чем-то он был прав. Однако он мог бы оказать ей и более радушный прием.
– Что ж, Дуглас, не буду ходить вокруг да около. Я приехала просить Вивиан вернуться со мной в Нью-Йорк.
С этими словами большая заржавевшая дверь в моем сердце слетела с петель, и оттуда выпорхнула на волю тысяча белых голубок. Я не осмеливалась произнести ни слова. Боялась, что Пег передумает, стоит мне открыть рот.
– Но зачем?
– Мне нужна ее помощь. Военное ведомство обратилось ко мне с просьбой поставить несколько спектаклей для рабочих Бруклинской военно-морской верфи. Патриотические пьесы, варьете, романтические мелодрамы и тому подобное. Для поднятия боевого духа. Мне не хватает рук. Я не могу одновременно управлять театром и работать на армию. Помощь Вивиан очень пригодилась бы.
– Неужели Вивиан что-то смыслит в романтических мелодрамах? – спросила моя мать.
– Больше, чем ты можешь себе представить, – отвечала Пег.
К счастью, при этом она не посмотрела на меня. А то бы увидела, как щеки у меня залились румянцем.
– Но она только-только заново обустроилась, – возразила мать. – И в Нью-Йорке очень скучала по дому. Город ей совсем не подходит.
– Значит, ты скучала по дому? – Пег посмотрела мне прямо в глаза с легкой усмешкой. – И потому вернулась?
Теперь я покраснела уже до корней волос. Но по-прежнему не произнесла ни слова.
– Послушайте, – сказала Пег, – это не навсегда. Если Вивиан опять соскучится по дому, она всегда может уехать обратно в Клинтон. Но мне действительно очень нужна ее помощь. Найти работников сейчас не так-то просто. Мужчины ушли на войну. Даже мои артистки работают на заводах. Везде платят лучше, чем в театре. Мне нужны надежные руки. Которым можно доверять.
Она так и сказала. Сказала «можно доверять».
– Мне тоже непросто найти сотрудников, – заметил отец.
– Вивиан работает на тебя? – удивилась Пег.
– Нет, но работала некоторое время – и может снова понадобиться. В конторе она могла бы многому научиться.
– У Вивиан обнаружился интерес к горнодобывающей промышленности?
– Просто, на мой взгляд, ты проделала слишком долгий путь ради простой работницы. По-моему, проще найти нужного человека в Нью-Йорке. Впрочем, ты никогда не искала легких путей. А я никогда не понимал твоего стремления усложнить себе жизнь.
– Вивиан – не простая работница, а чрезвычайно талантливый костюмер.
– Неужели?
– Я много лет проработала в театральной сфере, Дуглас. Поверь, я знаю.
– Ха. В театральной сфере!
– Я поеду с тетей. – Ко мне наконец вернулся дар речи.
– Но зачем? – спросил папа. – Зачем тебе возвращаться в этот город, где все ютятся друг у друга на головах и даже дневного света не видно?
– Сказал человек, проведший большую часть жизни в шахте, – хмыкнула Пег.
Они пререкались, как дети. Я бы не удивилась, начни они пинаться под столом.
Все глядели на меня и ждали моего ответа. Почему же я хотела вернуться в Нью-Йорк? Как им объяснить? Как описать чувства, вызванные предложением Пег, по сравнению с недавним предложением руки и сердца от Джима Ларсена? Все равно что обсуждать разницу между сиропом от кашля и шампанским.
– Я бы хотела вернуться в Нью-Йорк, чтобы расширить свои жизненные перспективы, – наконец изрекла я.
Я говорила таким уверенным тоном, что привлекла всеобщее внимание. (Должна признаться, что выражение «расширить свои жизненные перспективы» я недавно услышала в радиопостановке и запомнила. Впрочем, источник не имеет значения, ведь фраза сработала. И к тому же была чистой правдой.)
