Пальцы рефлекторно сжимаются на браслете, боль сдавливает грудную клетку, удушающей тоской подбираясь к горлу. Она ждёт меня. И я должен найти выход… Должен вернуться. Любой ценой.
Воздух в отсеке едва ощутимо меняется, как будто его прорезает движение. Не сквозняк, не вибрация – просто лёгкий, почти невидимый всплеск, как если бы что-то пробежало сквозь вакуумную пустоту. Неуловимое волнение ритма тишины выдаёт чьё-то присутствие. Рецепторы зудят от ощущения пристального взгляда, знакомая давящая энергетика заставляет меня оцепенеть и задержать дыхание. По телу проходит электрические разряд.
Он близко. Буквально в шаге от меня.
Только один человек способен приближаться настолько бесшумно и неумолимо.
Только один.
– Здравствуй, папа, – хриплю я, поднимая голову и встречаясь взглядом с человеком, которого не видел больше года.
Дэрил Дерби.
Президент Корпорации.
Властелин мира.
Мой отец.
Я бесчисленное количество раз представлял нашу встречу. В сотнях вариантов прокручивая ее в голове: как буду смотреть ему в глаза, требовать объяснений; как заставлю признать совершенные ошибки, превратившие наш мир в то, что мы имеем сейчас. Я собирался сказать всё, что накопилось за долгие месяцы тяжелой боевой службы, столкнуть его с правдой, которую он скрывает от жителей плавучих островов.
И вот он стоит передо мной – реальный, осязаемый и подавляющий одним лишь своим присутствием. А я не могу выдавить ни слова.
Он не изменился.
Выглядит так же, как в тот день, когда я отбыл на Полигон. Так же, как выглядит всегда. Словно высеченные из камня правильные черты лица – жёсткие, строгие, подчёркнуто идеальные, не выдающие ни единой эмоции; мускулистое сильное тело, облачённое в безукоризненно сидящую на нем чёрную военную форму; парализующий взгляд непроницаемых голубых глаз. Это взгляд человека, который привык держать мир в своих руках и жонглировать им по своему желанию, не зная страха и сомнений.
Непоколебимый.
Несокрушимый.
Хладнокровный.
Безжалостный.
Неподвластный времени.
Я помню отца только таким. Другим я его никогда и не знал.
– Что ты здесь делаешь? – немного отойдя от шока, выдавливаю через силу. Внутренности скручивает узлами, но внешне я – непробиваемая скала: учился азам самообладания у лучшего лицедея из всех, что видело современное человечество.
– А ты как думаешь? – он делает шаг вперед, сокращая тот минимум расстояния, что остался между нами, и прежде чем я осознаю происходящее, сгребает меня в крепкие объятия.
Я замираю. К горлу подступает спазм.
Это не формальность. Не механический жест. Отец держит меня так, будто боится, что если ослабит хватку – я исчезну.
Я не помню, когда он обнимал меня в последний раз. Может быть, когда я был ребёнком. Когда носился по сотам Улья, сшибая углы и разбивая в кровь коленки, когда ввязывался в драки с другими мальчишками.
Отец никогда не ругал меня. И никогда не хвалил. Но тогда в его голосе не было холодных властных ноток. Он смотрел на меня с улыбкой, трепал по волосам и говорил:
«Дерби всегда побеждают».
И я побеждал, даже если противники были старше, сильнее, опытнее.
Я всегда поднимался, даже если упал, не позволял себе проигрывать, потому что отчаянно нуждался в его одобрении, хотел, чтобы он гордился моими успехами. А отец гордился, знаю…
Потом я стал старше, а он – жестче. Улыбка исчезла, пропали редкие жесты заботы, слова превратились в хладнокровные установки, которым я должен был соответствовать. Затем в ход пошли изнурительные тренировки, где мне снова и снова приходилось доказывать, что я не слабак. Он больше не говорил со мной – приказывал. И каждое требование, каждый его взгляд закаляли меня сильнее, чем спарринги на ринге.
Со временем я привык к этому. Привык к дистанции между нами. Привык к тому, что он никогда не будет отцом в привычном смысле этого слова.
А теперь, когда он обхватывает мое лицо ладоням и пристально смотрит в глаза, мне уже нечего ему сказать.
– Живой… – произносит отец. Низко и глухо. Стискивает челюсть, нервно дернув уголком рта.
– Ты поэтому что ли подорвался? Убедиться, что у тебя все еще есть наследник? – пытаюсь дерзить, но это скорее срабатывает самозащита. Когда он рядом, я инстинктивно защищаюсь, даже если отец не намерен нападать.
– Живой… – повторяет чуть громче, и в этом слове больше смысла, чем в любом из тех, что он говорил мне за всю жизнь. Ловлю себя на том, что не могу отвести взгляда. В его глазах, всегда непроницаемых, сейчас клубится нечто иное: неприкрытое облегчение.
– Я вроде и не собирался умирать, – выдаю нарочито небрежно. – Но если ты настаиваешь…
– Язык бы тебе вырвать, – качнув головой, он вымучивает подобие скупой улыбки.
– Чтобы не задавал лишних вопросов?
– И это тоже, – кивает отец.
Нет, с ним определённо что-то не так. Его пальцы слишком сильно давят на мои виски, на татуированном гексагонами горле нервно дергается кадык.
– Пап, да нормально все, – поддавшись импульсу, я обнимаю его в ответ.
