– Я был в Астерлионе, – подаюсь вперёд, упираясь ладонями в колени. – Я видел людей, которые живут в руинах, выстраивая свой быт и оборону из того, что осталось от обломков старого мира. Они каждый день сражаются за свое существование и живут в постоянном страхе перед мутантами и Корпорацией. Я видел их семьи и дома, которые стирает с лица земли наше оружие.
– И?
Спокойный. Ровный. Почти безразличный тон. Меня передёргивает, праведный гнев закипает в венах.
– Как ты это оправдываешь? – мой голос становится жёстче.
Молчание. Гулкое, говорящее больше, чем слова, неотвратимое молчание.
– Как ты обосновываешь то, что Корпорация наносит артиллерийские удары по городам, где живут дети, старики? Такие же люди, как на плавучих островах! – голос срывается на хрип. – Они способны работать, обучаться, адаптироваться! Почему они не могут стать частью Корпорации? Почему, черт возьми?
– Ты не знаешь, о чем говоришь, – отвечает он наконец.
И снова в его тоне нет ни раздражения, ни попытки убедить меня в обратном. Только ровная, холодная уверенность, которая вызывает внутри ярость сильнее, чем любая ложь.
Я – не знаю?
Я был там. Видел своими глазами. Чувствовал запах крови и гари. Видел, как люди вытаскивали из-под завалов своих родных. Как обезумевшие от горя матери прижимали к себе мертвых детей. Видел, как полыхали погребальные костры, заставляя весь город онеметь от скорби.
А он сидит здесь, в своем идеальном мире, и заявляет, что я не знаю?
Я рывком поднимаюсь с койки.
– Просвети меня, – выплевываю я.
Отец чуть прищуривает глаза, окидывая меня оценивающим взглядом. Ему определённо не нравится мой резкий тон, но, видимо, он совершенно меня не знает, раз ожидал какой-то другой реакции.
– Они живут прошлым, Эрик. И это прошлое уже мертво.
Внутри всё переворачивается.
– Что ты только что сказал? – в неверии переспрашиваю я.
– Эти горстки выживших – осколки ушедшей эпохи.
Он медленно поднимается со стула и делает небольшой шаг в сторону. Его тень растекается по белоснежному полу, бросая на меня длинный силуэт.
– Эволюция не терпит слабости. Корпорация – единственный шанс на выживание. Те, кто не вписан в новую систему, не имеют будущего.
Эволюция?!
Я напрягаюсь, с трудом подавляя уже готовую обрушиться волну ярости.
– Ты серьёзно?! – рычу я, и голос звучит неузнаваемо низко. – Ты только что оправдал геноцид.
– Геноцид? – отец склоняет голову, скрещивая руки на груди. – Я спасаю человечество.
– Ты убиваешь людей.
– Я предотвращаю хаос, – спокойно поправляет он и мне хочется ему врезать.
– Хаос?! – Я с трудом удерживаюсь на месте, потому что каждое слово, вылетевшее из его уст, – это плевок в лицо тем, кого я оставил там, в руинах, среди дыма и пепла.
Мое дыхание сбивается, грудь сжимается, и я чувствую, как внутри загорается что-то новое. Не просто злость.
Ненависть.
Отец смотрит мне прямо в глаза, но в его взгляде – стена. Непробиваемая, мать его, стена.
– Ты хочешь сказать, что они не заслужили право на жизнь?
– Я хочу сказать, что они уже мертвы, – отвечает он с пугающим спокойствием.
– Что ты несешь?!
– Ты видел их укрытия? Их жалкие поселения? Они живут в руинах, питаются отбросами, плодятся без контроля. Сколько из них рождается с дефектами? Сколько из них не доживает до тридцати? Они цепляются за остатки прошлого, деградируют, вырождаются. Они не могут интегрироваться в новую систему, потому что новая система требует прогресса. Их гены – мусор, их образ жизни – тупиковая ветвь. Они не просто умирают, Эрик. Они исчезают.
– Это не даёт тебе права убивать их! – я вскакиваю с койки, сжимая кулаки.
– А у них есть право убивать нас? – он чуть склоняет голову, и в его глазах вспыхивает что-то опасное. – Ты провел гребаный месяц в одном из анклавов и пытаешься убедить, что я для них – главное зло! Ты просто не видел, что творится в других поселениях, как мутанты вырезают целые города. Ты не видел, как эти несчастные заражаются и превращаются в тех же монстров, которые потом охотятся на наших солдат. Ты считаешь, что они должны жить? Но чем дольше они живут, тем больше становятся угрозой. Они – рассадники смерти. Каждый анклав – это потенциальный инкубатор для новых штаммов вируса. Для новых, более опасных мутантов. Мы не убиваем их, Эрик. Мы… предотвращаем заражение.
Он говорит об этом спокойно. Хладнокровно. Как о самом очевидном факте.
– И кто дал тебе право решать, кто достоин жить, а кто нет?! – я перехожу на крик, но отец не слышит. Для него существует только одно правильное мнение – его собственное. Слова остальных – пыль, не стоящая внимания.
– Я не колебался, когда спасал этот мир от гибели и продолжаю это делать. Снова и снова! – с ледяным самообладанием бросает он мне в лицо.
– Какой ценой?!
– Любой, – отвечает он без тени сомнения.
Тишина между нами звенит, как натянутая струна. Я вижу его насквозь. Человек, который правил этим миром так долго, что уже не различает, где заканчивается контроль и начинается тирания.
– Ты не Бог, отец.
Он прищуривается.
– Я – порядок.
– Ты – палач.
