А то как же! Мы все взялись за пельмени, усердно склеивали тесто вокруг фарша, оно не склеивалось, приклеивалось к пальцам, фарш лез наружу, его заталкивали обратно, усиленно давя на края, мы помирали со смеху, «щипали» пельмени, укладывали на доску, старались угадать, кто вылепил очередного уродца. Славка выудил огромный пельмень, чей это пирог тут? Мы залились, слюнки так и текли.
Первое варево отдали особо голодным. Остальные (второе варево гораздо вкуснее) сидели по лавкам в ожидании, когда стол отскоблят от теста. Отскоблили, помыли, расставили миски.
– За хозяйку этого гостеприимного дома! – Славка поднял стаканчик, привстал, ряд тут же сомкнулся, так плотно мы сидели, и тогда он, умильно глядя на нас, произнес речь во славу прекрасных уральских женщин, потом восхвалил уральское хлебосольство и воздал должное уральским пельменям.
– Тебе их в Таллине будет очень не доставать, – Кислушка аккуратно пережевала пельмень. – Славик, ты, конечно, женишься по любви, а не потому, что ожидаешь потомства?
– Ой, Кислушка, и все-то тебе хочется знать!
– Я – не Кислушка! Перестань меня так называть! Я – Мила!
– Ми-и-илая моя… – затянул Славка.
Зина подпела:
– …в том краю далеком чужая ты мне не нужна!
Я побежала к «удобствам», клацая зубами, прибежала, затопала, стряхивая с валенок снег.
– Люба, – позвал Прохор. Он стоял у крыльца и курил.
Двор упирался в лес, высыпали звезды, на снегу лежали желтые квадратики окон.
– Все в порядке? – Он придавил сигарету.
– Да.
– Эх, Люба, Любочка… Ты иди, иди, замерзнешь.
– Ничего.
И когда ворвалась в избу, удивилась, что там стояло старое черное кресло из гранитоля.
Голубев повернул свой планшет к окну и раскрепощенной походочкой прошелся по ряду.
– Смотрите, Люба Николаевна, как я буду защищаться! «А теперь, уважаемая комиссия, я хотел бы показать слайды». В зал: «Погасите свет!» И – Пинкфлойд, кадры под музыку, та-та-там! Гоп, слайд! Та-та-там! Гоп, следующий слайд! Гоп, и еще один, и все быстрее, быстрее, ритм, слайды защелкали… Ништяк?
(Клевуха, зашибон, загибон и что-то еще.)
Голубев втянул голову в плечи, и рабы радостно захихикали.
– Люб.
Я оборачивалась медленно-медленно. Славка. Я его еще не видела, но знала, что это он. Я, как щепка, куда понесет, туда и плыву. Я, как его половинка, куда поведет, туда и пойду. Я не видела его много зим, много лет. Мы с ним недолго прощались. Он стоял в тамбуре, я махала. Поезд пошел, я бежала. Я побегу за ним по снегу и льду, сотру подошвы валенок и новые подошью.
– Розочка, вставай!
Я открыла глаза.
– Ах, мама, ну что ты мне поспать не даешь.
– Розочка, я уж все приготовила, ты встань только, покорми мужа-то, улыбнись ему, глядишь, день легче и пройдет!
Да с чего дню тяжело проходить?!
– Розочка, я форточку открою, проветрю?
– Ни в коем случае! Не устраивай сквозняков! Простудишь ребенка! Как он?
– Спит, доченька, спит себе, ты халатик-то накинь и поди на кухню…
– Ах, мама, что я, в халате буду расхаживать?
Каждое утро одно и то же. И все равно надеваю халат. Все равно плетусь к зеркалу. Ого-го. С таким личиком к мужу не выходят. Нужно помассировать кожу. Протереть «молочком». Смыть теплой водой. Умыться холодной. Наложить крем. «Молочко», вода и крем – в ванной. Нырнуть туда незаметно. Я прислушиваюсь.
– Вышел, вышел, доченька, ванная свободна!
Конечно. Все отмеряно мамочкой с точностью до доли секунды. Разбудить тихонечко мужа. Пока он возится в ванной, накрыть на стол. Потом стоять возле меня над с этим дурацким халатиком.
Я прошла в ванную, завернула волосы в белое полотенце. Мне идет такая «чалма». Появляется что-то римское. Открывается шея, великолепная шея. В сорок лет сохранить такую шею и такое лицо – это надо уметь. Вот теперь можно и появиться.
Я иду на кухню, доброе утро, милый! Наклоняюсь к нему для ритуального поцелуя, чувствую, какая свежая, ароматная у меня кожа, прохладная, приятная.
И муж мой смотрит на меня с восторгом, то-то же. Каждая ли жена выходит к завтраку в таком хорошем настроении? То-то же, хотя мне в институт только к одиннадцати. Рука у меня белая, шелковистый рукав халата стекает вниз и обнажает изгиб локтя, под взглядом мужа я особенно сильно чувствую свою красоту.
– Хороша ты у меня, мать!
Фи, ну и выражения у моего милого. Я, наверное, так и не смогу к ним привыкнуть. Хотя пять лет – это всего чуть-чуть. Мамочка моя все еще не может нарадоваться, что мы наконец-то обзавелись мужем, что она наконец-то может понянькаться с внучонком, которого она так долго ждала. Как она, бедненькая, переживала. Но мы всем обзавелись к ее великой радости, и теперь главное – так же и не «разобзавестись». Этих дур молодых сколько вокруг? Страшно подумать.
– Как тебе спалось, голубчик?
– Прекрасно… под твоим горячим бочком!
Я говорю ему: ах, негодник, ах, баловник, и думаю в который раз, что он у меня все-таки мужиковат. Но где в наше время найдешь идеального мужчину? Приходится терпеть такие милые слабости.
– А тебе как спалось, киска?
Киска!..
– Тоже прекрасно. Подлить тебе кофе?
