– Ты змея. У тебя – жало.
И затянула (шепотом, понятно):
– …по-о-одколо-о-одная-а-а змея-а-а… до-о-огора-а-ай, гори моя лучи-и-ина, до-о-огорю-у-у с тобо-о-ой и я…
В общем, сидели мы как на поминках.
Кислуху развезло, и мы с Прохором повели ее прогуляться. Она начала изливать душу. Вот насчет ее души я сильно сомневалась. А и хрен с ней, душа в конце концов у каждого есть.
– Прохор, мы с тобой, как кони, то один вперед нос высунет, то другой…
– У коней морды, – сказала я, стараясь не поскользнуться.
– Шустова, мне нужно поговорить с ним, а не с тобой, со мной он все понимает, я чувствую, какое влияние на него оказываю… – Гоп, Кислуха чуть не грохнулась, но мы ее удержали. – Разве другая поймет? Нет! Только я! Что ты в другой нашел? Прохор, другая – не та!.. Как ты этого не видишь? Разберешься ли? Я тебя спрашиваю, как друг, только об этом и спрашиваю, только и жду прямого ответа, а ты увиливаешь, не говоришь ничего. Эх ты, как-то странно у тебя все получается.
Мы ее вовремя поймали.
– У тебя получается «по-моёму», с ударением на «ё». Как ты злишься, когда я тебе на это указываю! Ик! (Кислуха икнула.) Ты замыкаешься в себе… заглатываешь, что получаешь от меня, и уползаешь в сторонку, и там, один, без меня, один голый смысл себе оставляешь, независимо от того, кто тебе этот смысл открыл… И в то же время помнишь и понимаешь, что это я тебе открыла. Странно?
Нет, вот честное слово, расхочется пить, когда Кислуху послушаешь.
– С ним, Шустова, все странно, все не так… Вот кому-нибудь говоришь что-нибудь, а тот: «Ой, да, да, а вот у меня!..» И говорит сам, не остановишь. И я чувствую – не понимает, что я хотела сказать… Или глядит восторженно: «Ой, какая ты!..» Просто глядит, это – он, это – я. А с Прохором по-другому. С Прохором…
– Слушай, Прохор, может, мы ее в общежитие сведем?
– Сведите, – позволила Кислуха. – Я чувствую, что веду Прохора, но не чувствую, что он ниже меня. И я думаю, это, действительно, любовь начинается или просто так, очередное увлечение, очередная потребность любить? А потом, что так трогало – лицо, взгляд, голос – все перестанет действовать на меня? Жаль, я уже устала разочаровываться… С Прохором мне все хочется по-другому начать – не играть, не врать, не кокетничать, лучше и чище становиться, и его внимание, привязанность, страх потерять меня, готовность на все решиться… все теперь другой достанется?!
– Давай, давай, Кислуха, топай ножками, раз, два, раз-два.
– Я вливала в него уверенность! Не для себя, а для остальных, которые будут! Я говорила: вот когда у нас с тобой все кончится… так я говорила, потому что даже не подозревала, что все кончится. Мне просто еще и еще нужно было убедиться, что он от этих слов бледнеет, мучится, и я думала тогда: как я ему нужна. Он так глубоко меня понимает. Кто же мог подумать, что он в другую влюбится?! Она – такая безыдейная…
– Кислуха, сунь два пальца в рот, сразу полегчает.
– Не буду. Это не эстетично. Хотя для вас, может, и сойдет. Вы же оба – простые люди… с детскими представлениями об архитектуре. Для меня было просто новостью, что Прохор мечтает построить что-то такое, что потрясет мир. Или, по крайней мере, его деревеньку. Эта его деревенька… Эти узкие представления. А я – не хочу. У меня нет такого желания – наследить. Куда продуктивнее – изучать, что было сделано до нас, чтобы, когда придет такое время, когда будут строить по-настоящему, можно было бы воспользоваться моими трудами… ну, взять… что было хорошего и прогрессивного в прошлом для…
– Мы пришли. Ложись.
– Не хочу ложиться. Вообразил себя Оскаром Нимейером. Ишь, Кензо Танге нашелся. Я ему сказала: архитектор нынче – ничего не может. Время великих архитекторов – прошло. Мы с ним совершенно разные. Я это начинаю понимать все лучше и лучше. Конечно, он не выдержал моего интеллектуального превосходства. И нашел… сучку по себе.
– Кислуха, ты ли это? Мы и не знали, что ты такие слова знаешь.
– Вы еще очень многого обо мне не знаете. Дайте мне сигаретку.
– В комнате нельзя курить.
– Пошли туда, где можно.
Мы пошли в рабочую комнату. Закурили. Кислуха время от времени все-таки умудрялась попасть сигареткой в рот.
– Мы делали проект. Он пришел, снял пиджачок, разложил кальки. Рисовал. Я села рядом, чтобы посмотреть. Он провел рукой по моим волосам. Обнял. А потом я стала замечать в нем что-то такое, от чего… моя восторженность куда-то девалась. Но я бы продолжала быть с ним, не признаваясь себе в его недостатках. Он не тот, не такой, его вечно нужно подгонять. А я не хочу, чтобы он – мой – был таким. Хочу, чтобы он – мой – был сильным, с целью. Я Прохору так и сказала. Он закурил, я прекрасно помню его лицо, он смотрел куда-то в сторону: «Вот ты говоришь, подумала… поняла… Но ведь есть такое чувство – любовь. Она не разбирает ничего». И такой ветерок налетает. Уже весенний. Не хочу весну! Не хочу солнца! Мне хочется плакать.
– Это, Кислуха, хорошая мысль. Порыдай, легче станет.
– Вот тебе настоящие страдания! Да, настоящие! Прохор, настоящие!
– Прохор ушел.
– Это мука сидеть сейчас здесь – одной!
– Ну-ну, мать, я-то тут.
