– Тогда я тебе расскажу, как давно, еще на первом курсе влюбилась в него, а он меня даже не замечал, как я все-таки решилась, подошла на вечере, пригласила его сама… и постепенно в нем разочаровывалась, потому что ему все время хотелось целоваться, а мне этого мало! Я хотела говорить с ним о книгах, о чувствах… обо всем! А потом я увидела, как он обнимал Давыдову!
– Вот ведь закон подлости. Когда тебя обнимал, тебе не хотелось. Обнял Давыдову, и ты…
– Я закричала: уходи! Но почему ты не остался? Сказала я: прощай, не жди. Но как же ты со мной расстался? Моим словам наперекор глаза мне застилали слезы. Зачем доверился словам? Зачем глазам ты не поверил?
– Пошли спать.
– Я буду читать тебе стихи… Асадова. Я его обожаю! Нет! Я видеть тебя не хочу! Если очи станут искать – веки темные опущу. А язык мой тебя назовет – я зубами его прикушу: замолчи, не шепчи, сумасброд! Ну, а если из сердца крик? Если сердце начнет тебя звать? Как мне сердца унять язык, как язык мне сердца унять?.. Хорошо, да? Тебе нравится?
– Нет.
– Может быть, ты лучше напишешь?
– Ты же страдаешь, ты и пиши.
– Что?! Я?!! Я страдаю?! Из-за этого Прохора? Да я сама, сама прекратила всякие отношения между нами! А он из глупого бахвальства решил сразу с другой! Ну что ж. Я бы все равно не пошла за него замуж, это ясно. Я создана для другого – для творчества, для жизни души. Почему ты молчишь? Думаешь, это не так?
– Пошли спать.
– Пошли. Я думаю, меня трудно понять. Раз даже я сама себя не понимаю. Я все думаю, думаю, какая я. Скажи, я могу нравиться?
– Можешь.
– А полюбить меня можно? По-настоящему…
– Можно.
– Почему? За что?
– Да вроде бы не за что! Но какой-нибудь орел всегда найдется.
Кислуха высунула нос из-под одеяла, подумала над моими словами и захихикала.
– В тебе, Зина, все-таки есть что-то такое, от земли… где соль. Вот-вот, соль земли.
– Тебя мать не потеряет?
– Нет, я сказала, что ушла с ночевкой. У меня такой упадок сил и чувство какое-то… своей неполноценности, ненужности… Зина, а ты страдала?
– Я сплю.
– Я читала, что для того, чтобы тоньше, лучше понимать других людей, нужно пережить в жизни горе. Что ж, вот на мою долю и досталось горе, самое настоящее, такое, что даже спать не могу и все думаю, думаю… Он испугался любви большой, большой, любви звездопада, а если не будет такой, тогда вообще никакой не надо!
– Заткнись.
– Правильно, девочки, обе заткнитесь, вы нам спать не даете.
Кислуха развеселилась:
– Мы вам спать не даем? Да вы рады послушать про чужие страдания! Вот и слушайте! Я буду рассказывать о них всю ночь!
Герман Иванович что-то чертил. Я строчила главу к госбюджету. Владимир Григорьевич разбирался в кипе новых инструкций по соцсоревнованию.
– По итогам первого полугодия наша кафедра на фоне других смотрится недурно, – сообщает он с хитрецой и выбирается из-за своего маленького стола. Впрочем, при нем все окружающие его вещи кажутся маленькими.
Я вся внимание.
– Под вашим руководством, Владимир Григорьевич! – я говорю это достаточно серьезно и достаточно с юмором, чтобы мои слова не принять за комплимент.
Он удовлетворенно крякает, прохаживается, потирает поясницу. Устал от долгого сидения? Или у него снова радикулит?
– Цифры, коэффициенты, – говорит он многозначительно. Минутку стоит, упираясь руками в спинку стула. – Вы улыбаетесь, Роза Устиновна, но какие же успехи без цифр. Пример. За последний проект у нас имеется столько-то положительных оценок. А на кафедре ЖОС – их больше. Но у них и студентов больше. Следовательно, берем процентное соотношение, и что оказывается? А оказывается, Роза Устиновна, у нас шестьдесят процентов положительных оценок. А у тех – пятьдесят. Теперь – публикации. У нас – одна, моя. А у них – две. Но у них и двадцать человек на кафедре, а у нас – три. Итого, у них десять процентов публикаций, а у нас? Тридцать три!
Он устало садится.
– Посмотрите, здесь цифры на все случаи жизни, – и трясет какой-то папкой. – Хоздоговорные работы – тоже цифры. У нас – на столько-то тысяч, а у них – меньше. Вовремя сдал – коэффициент выше. Ученый совет высоко оценил – и коэффициент повышается. Учиться нужно – соревноваться!
Он снова погружается в расчеты.
Германа Ивановича не интересуют цифровые результаты нашего труда (ни денежные, ни соцсоревновательные), его возбуждает сам процесс работы – творческий, разумеется. Он его просто пьянит. Он получает наслаждение от этих линий, бумаги, клея, идей и прочего (он так увлечен, что ни разу не взглянул на меня). Я знаю, что он скажет мне позже: «Ты здесь, и ощущение того, что ты рядом, наполняет меня безмятежным покоем и безоблачным счастьем». Скорее всего, он прислушался к моим просьбам – в стенах института придерживаться официальных отношений.
У меня лекция. Я люблю читать лекции потоку (Герман Иванович наотрез отказался). В зале ровный гул, он смолкает при моем появлении.
