Шел дождь и, как всегда на Урале (резко-континентальный климат), будет лить весь июнь. И это очень хорошо – все-таки сессия. Все ходили прозрачные – нужно было сдавать «хвосты» и зачеты.
Владимир Григорьевич обратился ко мне:
– Что скажете, Роза Устиновна? Довольны результатами?
Довольна, сказала я. Группа работала дружно, увлеченно, принимала активное участие в хоздоговорной деятельности, которая вылилась в большую работу по застройке села Байкалово (Германом Ивановичем очень интересно решился генеральный план, но, как всегда, денег на продолжение работ не оказалось). Нами разработаны эскизные предложения по размещению деревянных скульптур в лесопарке.
– Нашей кафедре, – сообщил Владимир Григорьевич, – предложена еще одна интересная работа – по созданию памятников архитектуры и изделий народного искусства на берегах реки Ольховки в нашем городе. Предполагается свезти туда некоторые сносимые постройки.
Я засмеялась.
– Да, Владимир Григорьевич, без работы мы не останемся, – а сама думала, успеть бы домой до того, как Виктор приедет, как радостно и тревожно бывает наряжаться, душиться, рассматривать себя в зеркале и ждать, чтобы выбежать ему навстречу.
Пришлось встать очень рано, чтобы в шесть подойти к дому на Московской горке. Женщины шли поодиночке, с авоськами. Тихо называли себя, переодевались, многих тошнило. Толстая медсестра велела мне раскинуть ноги, побрила, намазала йодом. Потом мы сидели в коридоре в белых рубашках и ждали. От страха еще больше тошнило. Две убежали, не выдержали. Меня позвали. Ноги от тошнотворного страха подкашивались. Ложись, сказала врачиха, терпи. Не замужем? Нагулять сумела, теперь чисти вас, дур. Я сцепила руки замочком, положила на голову и постаралась думать о хорошем. Я вспоминала, как плавала на экзамене по истории искусств. Не тот билет вытянула. Не знала ответ на первый вопрос, потому что пропустила именно эти лекции, у меня тогда было ОРЗ. Мой спаситель Сидоров придвинул мне конспект, я благополучно списала и то, что списала, вдохновенно расписала. Преподавательница пришла в восхищение. Смотрела на меня с обожанием. О чем-то спросила. О плане какого-то храма. Я, думая, что троечку уже заработала, уверенно ответила: «В форме греческого креста». Спроси меня сейчас, что за крест, что за храм, знать не знаю. Преподавательница была счастлива. Поставила мне «отлично». А Сидоров получил «удочку» и был возмущен.
Но, может быть, и не был. Ему попалось «каслинское литье». Я все по нему знала и написала Сидорову шпаргалку, но он рассказывал без вдохновения. А я ему и павильон нарисовала.
– Все. Вставай.
Я встала, увидела кровь, зашаталась, нашла тапочки, схватилась за стенку, придерживая мокрую тряпку между ног, пошла и шла, и шла, и шла, и дошла до кровати, легла. Так же, по стеночке, приходили другие женщины, белые, как наши больничные рубахи с тесемками на спине, ложились. Было тихо. О боли нельзя было думать, можно было только радоваться, что все позади, и уговаривать себя, что скоро и боль пройдет. Все проходит, пройдет и это. Оказалось, что нет. Одну из женщин повели на повторную чистку, она заплакала в голос. Мы затряслись. Койки стояли в четыре ряда, по восемь, 8х4 = 32. Я сосчитала до ста. Верное средство не помогало. Я накрыла голову одеялом и стала думать о крепостных мастерах тагильских заводов и чем дольше о них думала, тем ясней понимала, какие это были мастера! Они известны живописью металлических изделий на знаменитом хрустально-прозрачном и прочном тагильском лаке. А народные скульпторы Прикамья прославили свой край деревянными изваяниями «мужицких» богов, а искусные живописцы – иконописью Строгановской школы. Много и других достоинств у народов Урала. Урал – «опорный край державы», сказал поэт Александр Твардовский. В XVIII веке его металлургическая промышленность была основой боевой мощи армии Петра.
Я скинула с головы одеяло, и мысли перестали перескакивать с одного на другое, а потом и вовсе исчезли. Я о них не печалилась, я не знала, зачем столько книг прочитала, зачем столько времени убивала в библиотечной тиши.
Женщины зашевелились, ожили, заговорили разом и к обеду уже все порозовели, многие впервые за эти ужасные недели могли есть, никого из нас больше не тошнило, и вечером они уже махали в окошко мужьям и любимым, а после ужина рассказывали, что снова готовы грешить, а другие клялись, что близко к себе этих кобелей не подпустят. Я еще не решила, к которому отряду примкнуть. Грудь набухла, из сосков сочилась сладкая водица. Я ни о чем не жалела и ни о чем Прохору не скажу. Я никому не скажу, что он мой первый мужчина. А моя первая любовь ждала, когда я до нее дорасту.
