В Екатеринбурге и его пригородах размещались тогда Отдельная кавалерийская бригада Партизанской дивизии имени атамана Анненкова, Барнаульский полк голубых улан, полк черных гусар, Оренбургское казачье войско и многие другие. И даже накануне взятия города красными, белое командование утверждало, что опасность далека.
Екатеринбург стал красным. Екатеринбургский ЧК завел 3 777 дел, обвинялось 6 229 человек. Уже в мае 1920 года президиум Губчека с согласия Губкома РКП (б) и Екатеринбургского Губисполкома принял решение организовать в городе концентрационный лагерь. Это был первый в Уральской области концлагерь для приговоренных к отбыванию наказания на принудительных работах.
В январе 1922 года в концлагере № 1 было 784 заключенных. Из них более четверти – бывшие белые офицеры (средний возраст двадцать семь лет). В лагере содержались крестьяне и мещане, особы духовного звания, казаки, почетные граждане и три дворянина.
Среди граждан Екатеринбурга, арестованных НКВД в 1937—1939 годах, бывших белых офицеров оказалось примерно столько же – двадцать пять процентов.
Погода была отвратительная, шел дождь. Но мы, в плащ-палатках, обследовали делянки Вадика – проверяли, как реагирует травяной покров на рекреационные нагрузки. Когда мы добирались сюда, к этим делянкам, на плечи Вадика, а он шел впереди, прыгнула рысь. Я шарахнулась в сторону, но Виктор прижал меня к себе, и все, ну совершенно все, стало нестрашным.
Мы заснули в землянке, на деревянных полатях, как были, в ватниках и жутчайших штанах, мы спали вповалку, как тогда, когда мы, юными, осваивали край. Мне снились костры, бородачи, тушенка в котелке, бурлящая над огнем.
Когда я проснулась, то так все и было, только в натуре. Пока вскипала вода для чая, Вадик играл на гитаре – солнце с утра пораньше светило! – и рассказывал нам, что очень скоро вокруг этого заповедника возникнет природный парк. Мои студенты будут его проектировать. Под моим, разумеется, чутким руководством.
– И под руководством Виктора, – напомнила я.
– Нет, пока ты сладко спала, я Виктора к нам в УНЦ переманил.
– Зиночка, что с твоей рукой?
– Пустяки, мама, просто немного разъело цементом.
– Зиночка, с больной рукой, как же можно заставлять тебя работать!
– Мамочка, потише ради бога, никто меня не заставляет!
– Ты можешь отлучиться? Ты такая бледненькая, пойдем, пообедаем где-нибудь… Vous pourriez mґindiquer un bon restaurant?[9]
– Не знаю, но «Восток», говорят, неплохой. Только, если ты не против, будем говорить по-русски.
– Бьен.
– Мама!
– Жаль, что ты не пошла в иняз. У тебя такие способности к языкам!
– К чему учить этот язык, если в жизни живого француза не увидишь.
– Как знать. Французский – язык дипломатов.
– От нас заграница далеко.
– Если бы ты поехала в Москву, ма шер…
– Ты все такая же, мамочка.
– Кто-то должен оставаться верен себе.
– А я тебе.
– Жаль, что я не смогла дать тебе настоящее воспитание. Если бы мы вернулись в Москву…
– Мам, что, мы идем или нет?
– У тебя даже появился этот уральский диалект.
– Разве такой бывает?
– А ты не слышишь? Это «че» и…
– Нет, мам, не слышу.
– Ну, будем надеяться, архитектурный институт много тебе даст, во всяком случае, воспитание, культуру… – и мама боязливо осмотрела наш двор, заваленный ящиками из двух ресторанов, битыми бутылками, застроенный какими-то гаражами, складами гастронома, между которыми сновали кошки, собаки и пьяницы. Во двор выходили окна второго этажа, где мы работали, я крикнула, что было мочи: э-э-эй, Люба-а-а!
Мама отшатнулась и принялась, не менее боязливо, разглядывать меня. «Этот вид, эти сапоги… штаны ужасные, какая-то куртка вся в растворе…» – так она думала.
Но поборола в себе желание высказаться вслух.
– Пардон, мама. Вон Люба бежит.
Люба была не краше меня, но мама согнала с лица страх, протянула ей руку:
– Любочка, рада вас видеть! Вы составите нам компанию? Мы хотели бы пообедать в ресторане.
– Спасибо, составлю! А наша работа?
– Я поговорю с бригадиром…
– Командиром.
– …попрошу, чтобы он вас отпустил. Мамы не так уж часто приезжают. Где я могу его найти?
Прохор стоял у мешков с цементом. Рядом с ним топталась Кислуха и в чем-то его убеждала. Он отрицательно мотал головой.
Мама, осторожно ступая среди ящиков и мешков, направилась к нему, подыскивая соответствующее обращение: товарищ! молодой человек! товарищ командир! «Как у французов легко: мадам-мсье, никаких затруднений!» Сейчас, мне назло, так и начнет: мсье командир, же вудре силь ву пле… Было время, когда я жутко стеснялась ее «парижского шика», экстравагантных причесок, яркой помады и прочего. Мне доставляло удовольствие смотреть, как вытягивались лица у маминых знакомых, когда она представляла меня: а это моя дочь!
Теперь я с удовольствием наблюдала, как вытягивались лица у Прохора и Кислушки по мере того, как они осознавали, что это моя мама. Кислуха, разглядывая ее, даже расстроилась.
