Директор, вот мужик!
Такого, как он, я знаю только еще одного – нашего ректора. Тот же масштаб, та же устремленность, размах, перспективы и сила, будущее приближать.
Я разложил кальки с анализом территории, представил схему трудовых потоков, показал, где можно разместить площадки отдыха.
Художник спросил:
– Оранжевые линии ведут к столовой. Это трудовые потоки в обеденный перерыв?
– Верно заметили.
– Зачем там какие-то площадки? Добежать до столовой и обратно.
– А перекурить? Переброситься парой слов? Спортом заняться. Книжку почитать. – С книжкой я загнул. – Для этого требуется аллея с «карманами», в них – газетные киоски, автоматы с газировкой, теннисные столы.
– Все это у столовой и поставить. В других местах, сами знаете, цемент.
– Резонно.
– А какой характер носят эти синие площадки?
– Интимный. Они предназначены для десятиминутных «перекуров». Что нужно здесь? Небольшие стенки, скамьи необычной формы, фонтанчик, вазон. Такие площадки можно сделать практически возле каждого цеха, что-то вроде «оазисов».
– В нашей пустыне, – вставил парторг. – Ну, а трудовой поток – домой, после смены, это тоже важно?
– Да. Но это собственно тот же путь, что и на работу.
– А не скажите! Душевые – раз! Ожидание автобуса – два!
– Как насчет нашего пустыря перед управлением? – спросил главный инженер.
О пустыре я не подумал.
– Его благоустройство, – нашелся я, – будет уже разрабатываться на дипломе. А пока я занимался анализом территории.
Начальник цеха благоустройства подхватил: да! мы что, мы, как слепые котятки, там ткнемся, тут! Где есть площадка получше, почище – оформим как нужно, а туда никто не ходит. А теперь я, глядя на анализ и схемы, себе прямо так и представляю, где оформлять нужно!
– Это все интересно, – согласился парторг, – по весне да по лету. Ну, может, еще немножко – по осени. А зимой? Пять-шесть месяцев, хочешь не хочешь, а лежит снег, что тогда с аллеями и площадками?
Он ждал ответа, как будто я – господь-бог и перекрою весь их завод стеклянным куполом, чтобы между цехами было вечное лето.
Бляха-муха, здорово было бы.
Директор молчал. Мне показалось, он ждал от меня чего-то большего. Чего-то такого, по «высшим образцам»… А я с результатами анализа сунулся. Науку развел. Забыл, что Герман Иваныч нам три года твердил: «язык архитектора – графика». Ну хоть что-нибудь бы нарисовал, перспективку маленькую, вот, мол, примерно так у вас будет, улавливаете? Так нет, выше схемы носа не поднял. А мог бы пустырь их этот так разделать, этот центр вычислительный да конференц-зал… ахнула бы публика! Ведь студент, свободно мыслит… Директор, может, думал, ему укрощать мою фантазию придется, а я про потоки, анализ.
Не оправдал надежд.
У меня после этого обсуждения остался неприятный осадок.
Заехать к Иванову с Давыдовой, поговорить?.. У них весело, не то, что у нас. Жена сидит, насупленная, обиженная на весь белый свет, бесформенная, капризная.
Гнать, гнать нужно от себя такие подлые мысли, что с того, если загляну к ним на часок? Нет, обещал жене, что приеду вовремя. А зачем? И тянет, все равно тянет пойти куда-нибудь, только не домой.
Что же, украдкой, тайком, в гости должен к друзьям ходить? Разве все так непоправимо? От первых трудностей – бегу?
Надо идти домой. Через силу, но надо. Она требует этого от меня, взглядом, словами, всем своим существом. Требует и в то же время отталкивает непонятными капризами, обидами.
– Проша! Мама, Проша пришел! – кричит жена и шепчет мне: – Спасибо, что сегодня вовремя, хоть не придется перед мамой оправдываться!
– Знал бы, и сегодня задержался, – шепчу я, но в комнату мы входим улыбающиеся и сверхдовольные жизнью.
– А, зятек! – теща подставляет щеку для поцелуя. – У тебя, Мила говорит, день сегодня был не из легких?
– Да нет, нормально.
– Показал эскизы? – спрашивает Мила, накрывая на стол.
– Да.
– Может, покажешь пока маме?
Теща замахала руками: я в этом ничего не понимаю!
– Ну и что? – удивляется Мила. – Прохор, покажи!
Дашка, вереща, несется ко мне, сует мне свою Катю, потом мишку, потом уж свою мордашку для поцелуя.
– А внученька папу больше любит, чем маму!
Мила замирает с тарелками. Говорит:
– Она любит нас одинаково. И прекрати, пожалуйста, «больше – меньше», хватит того, что вы меня в свое время этим замучили.
Теща смеется, покачивает Дашку на толстых коленях, приговаривает:
– И кого Дашенька любит больше? Конечно, свою бабушку, да, Дашенька? А мама – бука, мама обижает Дашеньку?
– Мама! Прохор, ну хоть ты скажи!
Я молчу. После небольшой возни мы усаживаемся за стол.
Теща налегает на картошку.
– А грибочки есть? Прохор, передай сватам, прекрасные грибочки они делают!
Я встаю за грибочками, но Милка опережает меня и довольно проворно, несмотря на живот, бежит на кухню. Чуть не плачет. Я уже замечал за ней эту черту – стыдиться своих родителей. Но они же сами отвечают за себя.
– Отец сегодня на совещании, я и решила к вам заглянуть, выто нас не балуете!
– У меня сейчас много работы.
– У тебя работы много, но и у Милы – тоже!
– Мама!
– Что же, я не вижу, что ты совсем затюканная стала?
– Мама!
