Цифры снова поменялись, и теперь до часа икс оставалось всего два часа, но Глафире уже было всё равно. Ей показалось, что уже нет смысла дальше жить с такой раненой душой, как у неё. Для Глаши вдруг в один момент всё стало ясно: у неё просто нет другого выхода, потому что она всё равно теперь не ушла бы из следствия, но и оставаться не было возможности. Это был замкнутый круг, в котором она бы скакала как дрессированная белка, постоянно гонясь за теми, кто в угоду своей больной фантазии и чудовищному эгоизму играет чужими судьбами и решает, кому и когда умереть.
— Ладно, чем быстрее я решусь на это, тем скорее Андрей Матвеевич попадёт в больницу, — пробормотала девушка и громче добавила. — Только помните, вы обещали отвезти его в клинику.
— Безусловно. Ты что, правда собираешься покончить с собой? — насмешливо спросил голос.
— Да. — Глаша увидела, что цифры не убавились. — Вы забыли убрать ещё час моей жизни.
— Нет. Я же задал тебе вопрос. Поэтому в этот раз не засчитывается.
— Офигенные правила. Нужно было написать их на стене, — проговорила Глаша, с трудом вставая с пола.
— Хорошая мысль, я, пожалуй, так и сделаю.
— Уже поздно, мне точно не пригодится, — сказала девушка.
— Ну, кроме тебя, будут и другие, — отозвался голос.
— То есть вы не остановитесь?
Цифры снова пришли в движение, и Глаша поняла, что сейчас очень сглупила, потому что если она за последний час не придумает, как себя удалить из жизни, то она всё равно пойдёт в подвал, а ей этого отчаянно не хотелось.
— Нет, конечно, — фыркнул собеседник, — ещё чего. Это же так весело, играть в людей.
— Понятно.
Глаша зашла за ширму, намочила лежащую здесь тряпку водой, протёрла лоснящееся от пота лицо Андрея и приложила горлышко к его губам.
— Прощайте, — тихо сказала она. — Я хотя бы вас спасу, — на этих словах голос девушки сломался, спазм сдавил горло, и она не смогла больше вымолвить ни звука.
Глаша подошла к стеллажу, света от телевизора было достаточно, чтобы рассмотреть весь подручный материал, но здесь ничего не подходило для финального действия. Глафира начала заметно нервничать, она ещё раз обошла всё помещение, но не было ничего, что можно было бы использовать, а последний час тем временем перешёл на исчисление минут, которые истекали гораздо быстрее. Глашу привлекло движение на экране, она увидела, что в подвал зашёл мужчина и начал проверять расставленное оборудование. У девушки нехорошо сжалось сердце, она бешено обозрела глазами пространство, схватила стул и со всей силы швырнула в окно: так хотя бы можно было себе вскрыть вены, но стёкла оказались противоударными, и запущенная мебель просто разлетелась в щепки. У Глафиры ухало сердце, бешено скакали мысли, а картинка на экране расцветала шумом включаемых пил, жёстко звенели развешиваемые наручники, блестели в свете лампочек клинки раскладываемых ножей.
— Нет, пожалуйста, нет, — шептала девушка, утирая мокрое от льющихся слёз лицо.
Вдруг взгляд Глаши упал на шнур, на котором держалась ветхая тряпочная стенка ширмы, он был достаточно длинный, чтобы сделать из него петлю. Девушка лихорадочно оттащила деревянную конструкцию, содрала заскорузлый от пыли материал, вырвала верёвку из гнезда, где она покоилась и стала оглядываться в поисках места, куда её можно прикрепить.
— У вас осталось тридцать минут, — вдруг проговорил механический женский голос, и к минутам на экране прибавились быстро скачущие секунды.
