Или все-таки Канунников? Нет, то, что убийца Милены именно он, вне всяких сомнений, тут и обсуждать нечего. Но почему? Вернее, так: его наняли, пользуясь близостью Олега к намеченной жертве, или он убил Погодину по собственной инициативе? В любом случае убийство не было спонтанным, спровоцированным внезапной ссорой, ведь Олег Михайлович готовился к нему загодя, билетик-то в Прагу приобрел аж за сутки до убийства, в день убийства с утра - еще два билетика прикупил, то есть продумывал пути отступления из Москвы. И только имея на руках все три билета на разные поезда, он около двух часов дня вызвал телефонным звонком Милену к себе на квартиру, где и убил ее. Задушил руками. И скрылся. Может, ревность? Не внезапная, нахлынувшая в одну секунду, когда узнаешь об измене любимой женщины и не можешь с собой справиться, а давняя, тлеющая под спудом и в конце концов взрывающаяся невозможностью терпеть. Ведь Канунников знал Милену с девяносто девятого года, был ее любовником, потом вклинился Седов, и Милена ушла к нему. Какое-то время Олег и Милена не общались, потом встретились, может быть, случайно, или она сама позвонила ему, или он ее разыскал - стосковался, соскучился, и все началось снова, и продолжалось… Так часто бывает, уж Федор-то Иванович Давыдов это хорошо знал, за десятки лет следственной практики и не такое повидал.
- Ладно, ребятки. - Давыдов со вздохом выключил компьютер и принялся собирать со стола бумаги и прятать их в сейф. - Кому что делать, мы решили, в понедельник доложитесь. Вопросы есть?
Оперативники переглянулись, словно определяя, кто из них окажется самым нахальным. Самым нахальным оказался Зарубин.
- Нет, Федор Иванович, все ясно.
- Ну, тогда у меня будет вопрос, - голос следователя стал сухим и неприятным. - Вы когда закончите дурака валять, а? Вы когда начнете нормально работать? Мы тут с вами три часа совещались, так из них два - выясняли, кто из вас чего не сделал и почему. Вы думаете, я лопух старый и ничего не вижу? Думаете, я вашему начальству до сих пор на вас бочку не накатил, потому что считаю вас ударниками коммунистического труда? Нет, ребятки, не считаю я вас ударниками. Мне просто жалко вас, не хочу портить ваши отношения с вашим же руководством. Вот ты, Ваня, - обратился он к мрачному насупленному Хвыле, - всего месяц как из другого округа перевелся, тебя новое твое начальство совсем не знает, не хочу тебе репутацию портить. Ты, Витенька, - он ткнул пальцем в Рыжковского, - вообще салага еще, только-только из милицейской академии на землю пришел, опять же жалко твое личное дело поганить, потому как опыта у тебя - с гулькин нос. Да и у Настюхи с Сережей новый начальник. Жалею я вас, обормотов, вот и молчу. А не надо бы.
- А откуда вы знаете? - не справился с удивлением Витя Рыжковский.
- Я, сынок, всегда все знаю про людей, с которыми работаю. Ну что, по домам?
Все стали подниматься и прятать в сумки и карманы блокноты, и в этот момент зазвонил телефон. Давыдов снял трубку и, нахмурившись, слушал собеседника. Настя уже успела застегнуть куртку и сверху замотать вокруг шеи длинный шарф, когда следователь произнес:
- Ладно, давай приезжай. Я в кафе буду, за углом. Знаешь? Ага. Вот там меня и найдешь. А то я с утра не жравши. Потом, если надо будет, вернемся, скажешь мне все под протокол.
Он положил трубку и, поймав вопросительный взгляд Насти, проворчал:
- Седов оклемался. Какая-то срочная информация у него. Придется подождать.
- Всем? - безнадежно спросил Иван Хвыля.
Во время совещания он то и дело посматривал на часы и нетерпеливо ерзал, было видно, что неторопливое многословие следователя его раздражает, у него дела, он спешит, а тут…
- Всем, - зловредно припечатал Давыдов, вперив в оперативника особенный взгляд.
Настя не смогла сдержать улыбку. Она знала Давыдова давно и прекрасно понимала, что Хвылю он, конечно, отпустит. Но не сейчас, а минут через пять. Пусть парень понервничает, позлится.
Так и случилось. Они вышли из здания городской прокуратуры, дошли до кафе за углом, и уже перед самым входом следователь остановился и внимательно оглядел свою свиту.
- Ладно, - милостиво проговорил он, - ты, Ваня, иди, и ты, Витя, тоже свободен. А вы, - он ткнул пальцем в Настю и Зарубина, - со мной останетесь, будете Седова ждать.
- Минуй нас пуще всех печалей, - едва слышно пробормотал Сергей, толкая тяжелую дверь и пропуская Настю вперед.
- Ага, только пока непонятно, это проявление барского гнева или барской любви, - шепотом отозвалась она.
